Главная / Шабров О.Ф. Политическое управление: проблема стабильности и развития. – М.: Интеллект, 1997. – 200 c.

Шабров О.Ф. Политическое управление: проблема стабильности и развития. – М.: Интеллект, 1997. – 200 c.

 

 

СОДЕРЖАНИЕ

 

Потеря управления и кризис методологии познания (вместо введения)

Глава 1. Политическая наука и теория управления

Глава 2. Политическое развитие в человеческом измерении

Глава 3. Политическая система и управление обществом

Глава 4. Политическая власть

Глава 5. Политическая обратная связь

В поисках общечеловеческой идентичности (вместо заключения)

Литература

 

Потеря управления и кризис методологии познания

(вместо введения)

Динамизм, острота, слабая предсказуемость политического развития – черты, ставшие в последние годы характерными для России. Упоение демократизмом и гласностью в работе съезда народных депутатов СССР сменяется ликвидацией съезда вместе с самим Союзом. Первый свободно, на альтернативной основе избранный парламент России тоже продержался недолго, пав в бескомпромиссной борьбе с первым свободно, на альтернативной основе избранным ее президентом. На парламентских выборах в декабре 1995 года победу одерживают левые, а через полгода на президентских выборах побеждают правые. Законы и указы, принятые сегодня, назавтра могут быть отменены или забыты, не говоря уже о декларациях и обещаниях.

В каком обществе мы живем, что строим? Публицисты уже не задают вопросов, ответа на которые, похоже, не знает никто. Ситуация явно не благоприятствует долгосрочным прогнозам. Управление страной стало серьезной проблемой.

Кризис этот, как известно, не стал привилегией одной лишь России. Еще четырнадцать бывших союзных республик, государства Восточной Европы, – в совокупности это немало. Масштабы его последствий вряд ли кто сегодня в состоянии оценить. Не мог не отразиться он и на сознании общества, в том числе и на научной мысли.

Развал незыблемых, как прежде казалось, общественных систем, коснувшийся на пороге XXI века стран социалистического лагеря и завершившийся столь драматично, сказался не только на социальных доктринах и представлениях об обществе. Он не мог не затронуть и теоретические представления о сути и механизмах развития сложных систем вообще. Никто в мире не прогнозировал такого исхода. Под сомнение оказалось поставленным многое, долго представлявшееся бесспорным и эмпирически подтвержденным: о причинности, о возможности бескризисного существования, об источниках, механизмах и самой сути развития.

Смута, внесенная в умы российских специалистов, занятых исследованием общественных систем и систем управления обществом, проявилась весьма примечательно. Попытки найти новые инварианты на основе привычного нормативно-ценностного подхода, довлеющего порой подспудно, но явно, приводят подчас к противоречивым результатам, не согласующимся ни с логикой, ни с реальностью.

Конец восьмидесятых годов прошел под знаком горбачевского “нового политического мышления”. Верх, как выяснили вдруг тогда многие, должны были взять общечеловеческие ценности.  Социализм нужен, но гуманный и демократический. Никакого насилия и никаких революций. Международная конфронтация ушла в прошлое, страна становится открытой для всего мира.

Новая политическая доктрина, коли уж она возникла, не могла не найти научного обоснования, тем более в нашей стране. Появились труды, в которых доказывается, что по мере своего развития системы начинают совершенствоваться непрерывно, без скачков и качественных переходов. Революции, возможно, и были локомотивами истории при К.Марксе, теперь же они объявлены негуманным анахронизмом.

Реформы пошли, однако, не по руслу “нового мышления”. Шоковая политика правительства Е.Гайдара, а затем и В.Черномырдина, не уложилась в рамки теории бескризисного развития и явно приобрела все неприглядные черты революционного преобразования, осуществляемого, к тому же, сверху. Результатом стал кризис небывалых масштабов, поставивший Россию на грань катастрофы.

Такая политика тоже должна была получить глубокое научное обоснование. И оно появилось. Со свойственной российской науке неотвратимостью. Теперь выяснилось, что необходимы не просто даже революции, а кризисы и катастрофы: они – единственный способ развития, перехода на качественно более высокую ступень.

И разумеется, в обоих случаях – гимн открытости. Совершенствуются только открытые системы, внутренние противоречия источником развития быть не могут. Даже способность системы приспосабливаться к внешним условиям, ее адаптируемость объявляются свойством теперь уже не системы, а внешней среды. Чтобы развиваться, Россия должна распахнуть границы для зарубежных инвестиций, товаров, туристов, религий, культуры. И никакой государственной тайны.

Новые реалии явно не укладывались в прежние теоретические конструкции, и представляется вполне естественным, что не все оказались готовыми к взвешенному их осмыслению. Дело не только и даже не столько в легко объяснимом и малопродуктивном отходе официальных теоретиков КПСС от проповедовавшихся ими же идеологических ориентиров. Куда более примечательным и драматичным явлением, пусть менее шумным и привлекающим к себе куда меньше внимания, представляется отказ от прежних научных взглядов некоторых серьезных, далеких от политики ученых.

В их числе – один из патриархов отечественной кибернетики и теории систем И.Новик, фактически отрекшийся от труда всей своей жизни. К началу девяностых он приходит к заключению, что “...весь разработанный концептуальный арсенал классической общей теории систем и кибернетики оказался достаточным только для того, чтобы описать системы, не изменяющиеся во времени, линейные по структуре (организации) и жестко детерминированные. ...Соответственно оказываются несостоятельными те философские системы, или системные философии, которые основывались на достижениях традиционной общей теории систем и кибернетических идеях Винера”. Но удалось ли при этом существенно продвинуться вперед? И возможно ли развитие науки, основанное не на прежнем опыте и знании, а только на их отрицании?

Скептическое отношение к возможностям системного подхода и теории управления, кибернетики как к инструменту познания общественных процессов и сознательного воздействия на них объяснимо. Без критики и сомнения наука вообще мертва. Вопрос лишь в том, надо ли радикально отказаться от плохо работающего сегодня научного багажа или следует по-хозяйски приглядеться к нему, произвести инвентаризацию, переосмыслить с учетом новых эмпирических данных и в контексте смежных научных дисциплин. Предпочтительнее, думается, второе.

Конечно же, советская наука оказалась слабо восприимчивой ко многим инновациям западной методологии и теории, так же как и к “буржуазным” эмпирическим данным. В числе наиболее важных направлений, трудно “ассимилируемых” отечественной наукой, – разработки в области самоорганизации, или синергетики, ассоциируемой, прежде всего, с именами И.Пригожина и Г.Хакена. Немало вопросов, со своей стороны, порождают сегодня и некоторые представления, сложившиеся в области классической кибернетики и теории систем. Но из этого еще не следует, что дело выиграет от их замены на синергетику.

На январской (1996 года) встрече участников Московского Синергетического Форума высказывались различные суждения о теории систем. Например, И.Добронравова полагает, что “стандартный системный подход не только не соответствует эволюционному подходу новой парадигмы, но и противоречит квантовым и релятивистским принципам самим по себе”. Диаметрально противоположную точку зрения имеет Е.Агошкова, посетовавшая, что “работа в области синергетики в целом оторвана от фундамента, созданного за прошедшие 50 лет в области теории систем”. При этом многие выступавшие уверенно оперировали категориальным аппаратом теории систем и демонстрировали системный подход, а Ю.Романов и Д.Тихомиров рассматривают системность как “всеобщее свойство (атрибут) изменяющегося мироздания”.

Не станем спешить. Предмет нашего интереса – политика, а не парадигмы – безразлично, старые или новые. Попытаемся использовать в исследовании политики все, что позволяет конструктивно разобраться в сути проблем. Будем в то же время критичны, избегая, по возможности, соблазна загонять жизнь в прокрустово ложе готовых схем – кибернетических или синергетических. Важно понять, как сделать политику эффективной с точки зрения управляемости, стабильности и развития общества. Не доказывать или опровергать однажды сформулированные постулаты, не обосновывать сложившуюся практику, освященную официозом – будь то решения съездов КПСС или Конституция РФ, – а создавать корректный и эффективный научный инструментарий и с его помощью познавать жизнь, – такова задача науки.

Кое-что придется, разумеется, подвергнуть сомнению. При рассмотрении используемого категориального аппарата и вообще всякого подхода к проблеме и понимания ее сути будем исходить из того, что всякий подход отражает какую-либо из сторон рассматриваемого явления, заслуживает внимания и имеет право на жизнь, если только он в ладах с реальностью и логикой. При выполнении этих условий мы попытаемся апробировать то, что вызывает сомнения, двумя “тестами”, с правомерностью каждого из которых, наверное, не всякий согласится. Первый – это соответствие научного понятия его общеупотребимому значению, второй – конструктивность, возможность вычленения с его помощью определенного класса явлений.

Каждый из этих критериев небесспорен. Но в совокупности они дают возможность избежать оперирования как наукообразной терминологией, когда при скудости мысли “хотят свою ученость показать”, так и пустыми, схоластическими понятиями, не наполненными конкретным содержанием.

Смысловое же соответствие научной и общеупотребительной терминологии представляется особенно важным. Речь не идет, конечно, о тождестве, но должна быть корреляция в пределах необходимой взаимосвязи науки и общей культуры. “Теоретическая наука, – очень верно подметил Э.Шредингер, – ...представители которой внушают друг другу идеи на языке, в лучшем случае понятном лишь малой группе близких попутчиков, – такая наука непременно оторвется от остальной человеческой культуры; в перспективе она обречена на бессилие и паралич...”. В нашем же случае обращение к понятиям в их общеупотребимом значении диктуется междисциплинарным характером исследования.

Не будем слишком серьезно воспринимать отречения. Галилей отрекся тоже, но Земля от этого вертеться не перестала. Рассказывают, правда, что на суде инквизиции он держал-таки кукиш в кармане и шептал под нос, что она все же вертится. Судьи были туговаты на ухо, не услышали. Зато услышал доброжелатель, благодаря которому история эта дошла до нас. Прислушаемся и мы. Попробуем рассмотреть проблемы политики сквозь призму системного подхода и теории управления, в контексте синергетических представлений, корректируя то, что расходится с фактами, логикой и здравым смыслом.

 

 

ГЛАВА 1. ПОЛИТИЧЕСКАЯ НАУКА И ТЕОРИЯ УПРАВЛЕНИЯ

 

 Политика и управление

 Система

 Управление

 Функции управления

 Система управления

 Политика и политическое управление

 

  Политика и управление

Вряд ли нужно доказывать, что между политикой и управлением существует тесная взаимосвязь. Мы говорим о плохой политике, если ее следствием становится потеря управления обществом. Мы говорим об эффективном управлении, когда политическая жизнь утрачивает остроту и перестает приковывать каждодневное внимание обывателя.

Но дело не ограничивается взаимосвязью двух этих явлений. Каждое из них не только может становиться и причиной, и следствием другого. Нетрудно также заметить наличие сферы, в которой понятия политики и управления приобретают столь тесное родство, что начинают совпадать по значению. Мы говорим, к примеру, о политических решениях высшего руководства страны, явно относя такие решения к сфере политики. В то же время очевидно, что решения эти как раз и лежат в основе управления обществом. В ходу такие выражения как политическое управление, политические методы управления. В западной же политической науке давно укоренился непривычный для многих пока термин “политическая кибернетика”[1]. И хотя некоторые исследователи, – например, Д.Нолен[2] – политику от управления отделяют, их точка зрения представляется достаточно искусственной.

Существующая взаимосвязь заставляет предположить наличие у двух этих понятий общей предметной сферы. Но обозначить ее не слишком просто. Само уже их совместное применение нередко ставит в тупик своей неоднозначностью и противоречивостью. Многие сегодня сторонятся, например, политики, рассматривая ее как занятие “грязное” и недостойное человека солидного и честного. Недаром Н.Бердяев считал политику самой зловещей формой объективации человеческого существования[3].  Не случайно и сегодня многие профессиональные управленцы – хозяйственные руководители, главы исполнительной власти на местах, – озабоченные собственной репутацией, в речах, рассчитанных на широкую публику, охотно отмежевываются от участия в политической деятельности. Быть вне политики сегодня в России – признак респектабельности. Но те же люди ратуют за использование политических (“грязных”?) методов управления – при урегулировании, например, острых конфликтов.

Что же на самом деле роднит политику с управлением и каков характер их взаимосвязи, если таковая действительно существует? Ответить на этот вопрос было бы не так сложно, если бы можно было начать с общепринятых и бесспорных определений. Проблема, однако, заключается в том, что их-то и не существует. Начнем поэтому издалека и попытаемся исходить из более или менее очевидного.

Для начала обратим внимание, что политика представляет собой род деятельности, а деятельность нашу – в самом абстрактном ее понимании, отвлекаясь пока от сложной многомерности психологических механизмов отражения, – можно рассматривать как процесс, опосредующий сознание человека и окружающий его мир, бытие (рис. 1). Каждый факт бытия, становящийся известным человеку, каждое событие в его жизни отражаются в сознании, приобретая форму образа. И если последний не вписывается в представление человека о должном, в мозгу его появляется новый образ – цель, реализуемая в процессе воздействия на среду. В результате рождается новый факт. И так до бесконечности, пока жив хоть один человек: вглядевшись в окружающее и не удовлетворившись неким фактом первым, он замышляет преобразование, затем реализует цель и получает факт второй; вновь отражает и выясняет, что стало не многим лучше, а то и еще хуже, – и новая цель, новый факт...

Не так уж трудно в этой бесконечной цепочке из звеньев “факт ® образ ® цель ® новый факт” усмотреть путь познания. Не пассивного отражения, а познания творческого, включающего элемент преобразования окружающего мира, эксперимент. Но в каждом таком акте присутствует цель, реализуемая в соответствии с замыслом. В таких случаях мы говорим об управлении.

Обнаруживается, таким образом, глубокая связь между познанием и управлением. Не напрасно специалисты в области теории управления усматривают в нем, как и в отражении, неотъемлемое свойство, атрибут высокоорганизованной материи[4]. И не случайно потере управляемости, общественному кризису сопутствует, как правило, и кризис методологии познания. В основе того и другого – деятельность, взаимодействие. И лишь в зависимости от того, какая из сторон этого взаимодействия выходит на первый план – отражение или воздействие, – мы в состоянии их отличить. В первом случае наша деятельность носит характер эвристический, во втором – прагматический.

 Рис. 1

Оба компонента присутствуют, следовательно, и в политике, раз это тоже – деятельность. Но здесь доминирование второго компонента особенно заметно. В политике больше, чем в какой-либо иной сфере человеческой деятельности, довлеет цель. Конкуренцию в степени прагматизма ей может составить разве только предпринимательство. Власть и деньги – вот две цели, перед которыми все остальное отступает на второй план для тех, кто им себя посвятил. Политика, как и управление, – деятельность прагматическая. Вот почему они столь близки по содержанию, но, разумеется, не тождественны.

Итак, понятия политики и управления, действительно, близки и имеют общую предметную сферу. Ясно, между тем, что под управлением мы понимаем область, несравненно более широкую. Водитель, управляющий автомобилем; директор, управляющий коллективом предприятия; мозг, управляющий движениями тела... Все они осуществляют функции, далекие от политики.

В свою очередь, и в политике не все, на самом деле, можно отнести к управлению. Рассматривая деятельность как цепочку “факт ® образ ® цель ® новый факт”, мы упустили из виду, что деятельность может быть не только целесообразной или, во всяком случае, не всегда может быть напрямую поставлена в цепочку реализации заданной цели. И бездумной прогулке, возможно, сопутствует цель: тело наслаждается свежим воздухом, душа – покоем. И все-таки само перемещение в данном случае цели не имеет. Нет зачастую определенной цели и у беседующих за кружкой пива друзей. И хотя голова управляет при этом движениями ног и языка, такое управление не имеет непосредственного отношения к какой бы то ни было цели.

 

Рис. 2

Точно так же не всякая политическая деятельность представляет собой процесс управления. Не всякий раз, когда лидеры двух партий встречаются для выработки общей стратегии, можно говорить, что один из них управляет другим. Не всегда возникновение и распространение политических анекдотов осуществляется целенаправленно, хотя кому-то они бывают и на руку.

Можно, таким образом, сказать, что существует область пересечения предметов теории управления (управление) и политической науки, или политологии (политика). Назовем эту область политическим управлением, а соответствующую науку – управленческой политологией (рис. 2).

Наличие общей предметной сферы делает целесообразным если не унификацию, то, по крайней мере, взаимное соотнесение инструментария и выводов двух наук с тем, чтобы эффективно использовать достижения каждой из них. Задача эта, – на первый взгляд, не слишком сложная, – требует прежде воспроизведения и уточнения категориального аппарата и основных принципов теории управления и политической науки. Но даже в первой из них, более разработанной и менее идеологизированной, достаточно неясностей и требующих уточнения спорных мест.

 

Система

Прежде чем перейти, однако, к управлению, необходимо разобраться в некоторых вопросах, возникающих при оперировании понятием системы. Рано или поздно, нам все равно пришлось бы это сделать: ведь ниже речь пойдет и о системах управления, и о политических системах. Да и сама кибернетика – наука о сложных системах управления и связи – не без основания рассматривается в последнее время как теория системной организации”[5]. Так что само управление определяется через системы. Обычно под ним понимают процессы упорядочения, оптимизации, поддержания гомеостазиса систем[6].

В трактовке же понятия системы немало разночтений. Оно стало модным, но не всегда употребляется к месту. Сферы общественных явлений, политики в том числе, это касается в первую очередь. Недаром Р.-Ж.Шварценберг отмечает, с одной стороны, редкое применение теории систем к анализу политических явлений, а с другой – популярность ряда основополагающих понятий из этой теории (особенно таких как система, устойчивость, равновесие, обратная связь) среди политологов[7].

Как правило, в определениях системы учитывается два действительно необходимых ее признака: наличие элементов числом, как минимум, более одного и взаимосвязи, отношения между ними. Такой подход берет начало от первых авторов общей теории систем[8] и остается доминирующим до наших дней.

Именно из такого понимания системы исходит один из классиков теории управления С.Бир. “Под этим термином – пишет он, – мы будем подразумевать взаимосвязь самых различных элементов. Таким образом, все, состоящее из связанных друг с другом частей, мы будем называть системой”[9]. Но все в этом мире взаимосвязано, и при таком определении, если бы ему следовали в практическом анализе, понятие любой системы было бы применимым к чему угодно, а стало быть, бессодержательным, пустым.

Принципиальная для теории систем проблема основного понятия подмечена достаточно давно[10], говорится о ней и в последних работах[11]. Однако убедительного ее решения, похоже, пока не найдено. Попытаемся восполнить этот пробел.

Обратим внимание на набор примеров системы, приводимых далее С.Биром, – игра в бильярд, автомобиль, ножницы, экономика, язык, слуховой аппарат, квадратное уравнение[12]. Ни здесь, ни далее; ни у этого автора, ни у других, – ни одного примера, когда взаимосвязанные части не представляли бы собой чего-то целого, не похожего на все остальное, и не образовывали бы некое особое качество, которому отвечало бы свое слово-название.

На деле, явно или неявно, мы всегда принимаем во внимание еще один критерий, называя системой лишь такую совокупность взаимосвязанных элементов, которой соответствует некая качественная определенность. Иными словами, совокупность элементов образует систему только в том случае, когда отношения между ними порождают некое особое качество, называемое системным, или интегративным.

Понятие системного качества не является новым. Но связывают с ним чаще не сам факт существования системы, а только одно из ее свойств – целостность[13]. Вместе с тем, никто, как и С.Бир, не приводит и, думается, не сможет привести ни единого примера системы не целостной. И прав тот же В.Афанасьев, в другом месте определивший систему безотносительно к ее целостности – как “...совокупность объектов, взаимодействие которых вызывает появление новых, интегративных качеств, не свойственных отдельно взятым образующим систему компонентам”[14].

Отметим лишь важное обстоятельство: в составе системы эти “отдельно взятые компоненты” приобретают-таки, вместе со всей совокупностью, то самое интегративное, системное качество, которым они, действительно, не обладают вне системы. Так, связанные определенными отношениями в системе “деревенский дом”, обыкновенные бревна становятся венцами этого дома, балками и переводами; широкая доска, соединенная определенным образом с четырьмя деревянными брусками и произведенными тем самым в ранг ножек стола, сама приобретает свойство быть столешницей и т.д., и т.п.

Что же касается целостности, то она выступает скорее как общий критерий системы и показатель, характеризующий степень ее зрелости и гармонии основных ее компонентов: структурных элементов, отношений между ними и системного качества. Это, по сути дела, и подразумевается, когда речь идет об уровне, степени целостности[15].

Запомним очень важное свойство систем – “помечать” своим интегративным качеством каждый из входящих в нее элементов. Ниже по этому признаку мы сможем отличить компоненты политической системы от окружающей ее среды. А пока, следуя установившейся традиции и чтобы не лишать оппонентов пищи для критики, дадим свое определение. Будем называть системой совокупность элементов, соединенных отношениями, порождающими интегративное, или системное, качество, отграничивающее данную совокупность от среды, и приобщающими к этому качеству каждый из ее компонентов.

Интегративное качество – одно из ключевых понятий теории систем. Что же оно означает? Суммируем только что сказанное: это – качество,  а) существенное для данной совокупности элементов, б) присваиваемое каждым из них, как только они в эту совокупность попадают; в) отличающее данную совокупность от остального мира. Качество это не обязательно должно быть даже четко сформулировано, но оно есть, если отражается в нашем сознании, как минимум, в форме понятия. Быть ножницами, быть бильярдом, быть столом или домом, дворником или политическим лидером... Мы можем поспорить о содержании этих понятий, но уже само их наличие свидетельствует о существовании стоящих за ними систем.

Нетрудно при этом заметить, насколько понятия системного качества и сущности близки по содержанию. По-видимому, в рамках системного анализа их и на самом деле можно отождествить, – по крайней мере, в операциональном отношении. Что мы и будем делать в наших дальнейших рассуждениях.

Необходимость такого допущения диктуется принципиальными различиями между системами эволюционными, возникающими естественным путем[16], и системами креационными, искусственными, имеющими создателя. Креационные системы создаются, как правило, с определенными целями и потому имеют некоторое назначение. В этом случае их интегративным качеством, равно как и сущностью, становится основное предназначение системы. Тогда “работает” определение П.Анохина, относящего к системам совокупности лишь таких элементов, взаимодействие которых приобретает “...характер взаимоСОдействия компонентов на получение фокусированного полезного результата”[17]. Но к эволюционным системам такой функционально-прагматический подход вряд ли применим. Для них определение системного качества через понятие сущности представляется единственно конструктивным.

Важно также ясно представлять себе, что в реальности мы, конечно же, имеем дело не с отдельными системами, изолированными от окружающей их среды, а со сложными их комбинациями, в том числе иерархиями систем, вложенных одна в другую наподобие “матрешек” (рис. 3). Каждый из элементов конкретной системы может рассматриваться как ее подсистема, если взятый сам по себе он может быть назван системой. Применение того или иного термина зависит здесь от точки зрения, от того, какую из совокупностей мы поставим в центр нашего внимания, примем за точку отсчета.

 

Рис. 3

Допустим, исследовав систему B3, входящую в гиперсистему A и состоящую из подсистем C1, C2 и C3, мы заинтересуемся структурой и другими характеристиками одной из ее подсистем, – например, подсистемой С2. В этом случае уже C2 станет для нас исследуемой системой, B3 – ее гиперсистемой, а D1, D2и D3 – подсистемами. Так что общество одновременно выступает и как социальная система, и как гиперсистема по отношению, например, к региональным его компонентам. И оно же, в свою очередь, – подсистема по отношению ко всему человечеству.

Подвижность, релятивность понятия системы, необходимость всякий раз соотносить его применение к объекту с задачами исследования представляют собой определенную трудность. И хотя методологическая проблема исследования систем в их иерархической, субординационной взаимосвязи не обойдена вниманием специалистов[18], переход от свойств объекта как системы к его же свойствам как подсистемы или гиперсистемы не всегда осуществляется вполне корректно. Даже то, в общем, тривиальное обстоятельство, что в любом из элементов системы при желании всегда можно, в свою очередь, тоже увидеть относительно самостоятельную систему, нередко упускается из виду.

Но все это – проблемы познающего субъекта, проблемы отражения реальности.  Мы же будем рассматривать системы как объективно существующую реальность, вне зависимости от того, порождена ли она кем-то или возникла эволюционным путем. В конечном счете, аналитические возможности человека позволяют ему расчленить любой “отдельный предмет” на составляющие его подсистемы. А способность к синтезу – охватить целое. Все, что становится предметом исследования, на деле является системой. Потому-то системный подход и представляется наиболее адекватным и универсальным способом  исследования любых,  в том числе и социальных, объектов.

Управление

 Уточнив свои представления о системе, мы вправе теперь рассмотреть вопрос об управлении как механизме ее гомеостазиса или упорядочения. Одно из классических определений управления дает, например, И.Новик. “В самом общем виде управление – пишет он, – может быть определено как упорядочение системы, т.е. приведение ее в соответствие с определенной объективной закономерностью, действующей в данной среде”[19]. С.Бир, рассматривая управление как неотъемлемое свойство любой системы, видит в нем “гомеостатическую машину, предназначенную для саморегулирования”[20]. Управление предстает как механизм адаптации системы, обеспечивающий ее сохранение и стабильность.

Нетрудно на простейших примерах показать, что такого рода определения не отвечают содержанию термина в его общеупотребимом значении и недостаточно конструктивны. В самом деле, в соответствии с ними водитель-самоубийца, осознанно направивший свой автомобиль на железобетонный столб, автомобилем не управлял: итогом его взаимодействие с машиной стали отнюдь не гомеостазис и не упорядочение системы “человек-машина”. С другой стороны, такое понимание управления не позволяет отличить подобный случай от ситуации с тем же результатом, но ставшим следствием нетрезвого состояния водителя, действительно потерявшего управление. Разве не представляет конструктивного интереса вопрос о том, следует ли рассматривать развал СССР, Чехословакии, Югославии как управляемый процесс или же как результат потери управления? Если же управление понимать по И.Новику, как упорядочение системы, или по С.Биру, как гомеостатическую машину, вопрос этот явно теряет смысл.

Вряд ли целесообразно определять управление, как и любую деятельность, через ее результат. К одной и той же цели может вести не единственный путь. Именно так обстоит дело с гомеостазисом системы и порядком. Результата мы можем не знать, он может быть только в перспективе. Представим, что корабль ведут намеченным курсом и не замечают до поры, что побочным результатом выполнения команд капитана стала роковая пробоина в корпусе судна. Все будут считать, что капитан управляет. Присоединимся к ним и мы.

Современная теория управления – отечественная, по крайней мере, – несет на себе отчетливый отпечаток инженерного происхождения, генезиса как науки, первоначально сугубо технической. Отсюда, в частности, и перенос на живые и социальные системы представления об управлении как о “гомеостатической машине”. Там, где механизм управления создан человеком, это оправдано: целью его, в конечном счете, всегда является гомеостазис, и если она не достигается, то соответствующий механизм выбрасывают, чинят, заменяют другим. Но как только действующим лицом на рис. 1 становится человек, картина резко меняется: механизм управления создается одним человеком, а использоваться может другим. Для создателя цель, возможно, и гомеостазис, а для управляющего, бывает, – разрушение. Подмена сущности управления его целью становится неоправданной.

Но это – не единственная причина, побуждающая скептически отнестись к гомеостатическому пониманию управления. Есть еще одна, не менее существенная. Дело в том, что управление нельзя рассматривать и как единственную “гомеостатическую машину”, ответственную за саморегулирование и наведение порядка.

Здесь обнаруживается принципиальный момент. Распространив понятие управления как “гомеостатической машины, предназначенной для саморегулирования” на живые и социальные системы, многие специалисты – как теоретики, так, что хуже, и практики – не остановились на этом и стали рассматривать как управление всякий механизм гомеостазиса, в том числе стихийный.

Такая расширительная трактовка, преобладающая в классической кибернетике[21], противоречит здравому смыслу и позволяет отнести к управлению то, что таковым, с очевидностью, не является. К примеру, броуновское движение молекул газа, заключенного в сосуде объемом V при температуре T, обеспечивает сохранение постоянного давления P – гомеостазис системы по данному параметру – в соответствии с классической формулой PV=RT (R – число Авогадро, константа). Говорить, что в этом случае хаотичное движение молекул управляет давлением газа, конечно же, можно, но разве что в переносном смысле.

Более конструктивным представляется делать все-таки различие между механизмами стихийного поддержания гомеостазиса и механизмами управления. И тогда, может быть, утратит смысл выяснение отношений между кибернетикой и синергетикой. Ибо каждая из них имеет свою предметную сферу, каждая изучает свой механизм. И тогда перед исследователем откроется действительно актуальная и принципиально важная, малоизученная проблема взаимодействия двух этих механизмов, эффективности их совместного влияния на адаптацию и развитие всей системы. В наши задачи в данном случае это не входит. Наш предмет – механизм управления. Но и его изучение вне контекста процессов самоорганизации вряд ли может быть плодотворным.

В случае общества к стихийным механизмам следует отнести товарообмен в пределах свободного сегмента рыночных отношений, формирование и взаимодействие политических объединений, вырастающих из недр гражданского общества, – любые формы свободного межчеловеческого общения. Иными словами, все то, что относят к процессам самоорганизации. А значит, общество, как и любую другую сложную самоадаптирующуюся систему, можно представить как систему, содержащую в общем случае два элемента, обеспечивающие ее гомеостазис: механизмы самоорганизации и управления, в совокупности образующие адаптационный механизм, адаптер системы (рис. 4). Общество есть самоуправляемая самоорганизующаяся система.

Распространение понятия управления на весь адаптационный механизм на практике равнозначно тому, что понятие объекта управления распространяется на то, что в действительности должно бы быть средой управления, в том числе и на механизм самоорганизации. Ладно, когда это делается в теории. Хуже, что практики склонны бывают считать, что управлять надо всем, и вторгаются в сферы, которые без вмешательства человека функционируют куда лучше.

 

 

Рис. 4

Примечательно, что и В.Афанасьев, следуя все-таки здравому смыслу, в тех же работах отмечает, во-первых, что “всякая самоуправляемая система расчленяется на две подсистемы – управляемую и управляющую”[22] и, во-вторых, что “еще одна особенность управления... – его целесообразный, целенаправленный характер”[23]. Отвлечемся от заложенного в первой фразе не отвечающего реальной структуре сложных систем представления, будто всякая самоуправляемая система тождественна системе управления (“расчленяется на две подсистемы”). Важна констатация очевидного: в системах со стихийным саморегулированием ни управляющей и управляемой подсистем, ни целенаправленности мы не обнаружим. Т.е. их к системам управления, по логике самого же В.Афанасьева, относить нельзя.

Несколько иначе подходит к этому вопросу Д.Гвишиани, последовательно включающий в число общих признаков всякого управления наличие управляющей и управляемой подсистем, направленность, обратную связь[24]. Управление общественным производством предполагает, по его мнению, разработку целей и задач управления[25]. Всего этого мы не найдем в стихийных механизмах “управления”, здесь устоявшийся категориальный аппарат кибернетики неприменим.

Позволим себе и мы рассмотрим проблему под тем же углом зрения. Определим управление как взаимодействие двух сторон, одна из которых является по отношению к другой управляющей, т.е. принимающей и реализующей решения. Иными словами, под управлением мы будем понимать всякое субъект-объектное взаимодействие. По отношению к механизму управления вся самоуправляемая система выступает как гиперсистема.

Подмена сути управления его целью и, что хуже всего, распространение сферы управления на среду – типичные проявления технократизма в традиционной кибернетике, ставшего одной из существенных причин скептического отношения к ней как науке достаточно общей. Неоправданные ожидания, связываемые с иллюзией неограниченных возможностей управления, порождают излишнюю самоуверенность, иллюзию неограниченных возможностей, наносящую человеку немалый вред. Даже область неустойчивости, где отсутствует возможность прогнозировать поведение системы, отнесена к зоне управляемого[26]. Что же касается самих управляющих, то когда речь идет об управлении людьми вообще и о политике, в особенности, им зачастую представляется возможным практически все.

“Будущее зависит от нас, и над нами не довлеет никакая историческая необходимость”, – эти слова К.Поппера[27] могли бы стать эпиграфом ко многим замыслам политиков и государственных деятелей, в России особенно. В нашей же стране первым и непревзойденным певцом организаторских возможностей человека можно считать А.Богданова, в своей тектологии с ее антиэнтропийным пафосом детально и всесторонне обосновавшим практически безграничные управленческие возможности человека[28].

Между тем существуют принципиальные ограничения на возможности управления. Есть уже и строгое математическое доказательство того, в общем-то, очевидного факта, что заданная цель управления достижима не при любых начальных условиях[29]. Одно из наиболее важных ограничений накладывает сформулированный У.Эшби закон необходимого разнообразия: “только разнообразие может уничтожить разнообразие”[30]. Для того чтобы субъект (в рассуждениях У.Эшби – игрок) имел возможность адекватно реагировать на все “ходы” объекта (партнера по игре), направить игру в желаемое для него русло, он должен иметь в своем арсенале не меньший запас вариантов собственного хода.

Следует иметь в виду, что разнообразие объекта У.Эшби понимает субъективно, как число различимых элементов N (или log2N  – логарифм этого числа по основанию 2)[31]. Поэтому в его представлении, например, наука, отыскивая законы, “занимается поисками ограничения разнообразий”[32], так как своими успехами она уменьшает число вариантов ожидаемого поведения объекта.

Но реакция управляемых не зависит от того, способны ли управляющие ее предусмотреть. Соотношение разнообразий влияет на возможности управления как показатель вполне объективный. В нашем представлении принцип необходимого разнообразия может быть сформулирован следующим образом: для достижения целей управления разнообразие управляющей подсистемы должно быть не меньшим, чем разнообразие, которым располагает управляемая подсистема. При этом под разнообразием системы мы будем понимать число реально существующих ее элементов и их взаимосвязей.

Любая искусственная управляющая подсистема, – в том числе и всевозможные организационные структуры, формируемые под цели государства и социального управления вообще, – беднее природных и социальных объектов, возникающих эволюционно. Эффективное управление ими с использованием гораздо менее сложных и более бедных с точки зрения разнообразия технических и организационных структур невозможно в принципе. Притча о сороконожке, задумавшей сознательно управлять движением своих многочисленных лапок и разом разучившейся ходить, исполнена глубокого смысла, – не только философского, но и сугубо практического.

Управленческое вмешательство человеческого интеллекта в сложные взаимосвязи естественным образом сложившегося природного или общественного организма приводит к его дисфункции, губительно сказывается на природе. Лавинообразное нарастание экологических проблем в последние десятилетия – одно из  наглядных тому подтверждений. Может быть, прав Л.Лесков, предлагающий “заменить традиционный для российского менталитета вопрос “что делать?” другим, более удобным, “чего не делать”?”[33]. Во всяком случае, принцип “не навреди” приобрел сегодня актуальность не только для медицины.

Человек – образование, тоже сформировавшееся, в первую очередь, эволюционно. Причем с развитием общества становится сложнее и сам человек. И чем дальше, тем сильнее ощущает он государственное принуждение как внешнюю силу, деформирующую его сущность, губительную для его индивидуальности. В этом видится одна из причин и залог неизбежности крушения авторитарных систем. Но и демократическое государство с дальнейшим усложнением человека может оказаться не вечным.

Принципиальная особенность любых креационных систем – существенно более низкий уровень разнообразия по сравнению с аналогичными эволюционными. Недооценка этого обстоятельства порождает еще одно проявление технократизма – перенос представлений о свойственном искусственным системам соотношении разнообразия и упорядоченности на системы эволюционные.

В искусственных системах порядок и разнообразие противостоят друг другу, это ясно. На их противоположности, собственно, и строится управление в технике. “Как только машина начинает работать, – правильно пишет С.Бир, – в ней появляется упорядоченность, которая начинает уничтожать царящую неопределенность. Эта особенность – появление информации – и позволяет нам управлять кибернетическими системами. Информация уничтожает разнообразие, а уменьшение разнообразия является одним из основных методов регулирования.., потому, что поведение системы становится более предсказуемым. Наличие “шума” в системе ведет к увеличению разнообразия (а следовательно, и неопределенности), не увеличивая содержащейся в ней информации”[34]. В процессе развития эволюционных систем проблема разнообразия, по-видимому, решается по-иному.

Вообще в создании искусственных систем всегда участвует принцип “отсечения лишнего”. Человек упрощает окружающий мир, чтобы получить возможность овладеть им, взять в управление. Но природа действует по другим канонам. В процессе эволюции упорядоченность возникает больше как некая достройка, прибавка к хаотическому движению. Недаром появились понятия “аддитивного” и “неаддитивного” усложнения, а также “вторичной упрощенности”, когда количество элементов сокращается, но разнообразие взаимосвязей возрастает”[35].

Для эволюционирующих систем существенной, по-видимому, является дифференциация принципов организации на микро- и макроуровне. Отмеченное А.Эддингтоном различие между первичными законами, которым подчиняется поведение отдельных частиц, и вторичными, применимыми к большим ансамблям[36], действительно существует и накладывает отпечаток на окружающий нас мир. “Организмы со всеми протекающими в них биологическими процессами, – точно подметил Э.Шредингер, – должны иметь весьма “многоатомную” структуру, ...чтобы случайные “одноатомные” явления не играли в них слишком большой роли”[37]. Здесь упорядоченность, свойственная большим ансамблям, строится на статистическом поведении их многочисленных элементов. Многообразие хаоса на уровне элементов как бы отливается в макроскопические упорядоченные формы. Разнообразие, свойственное беспорядку, не замещается и не уничтожается, а дополняется разнообразием порядка. Эволюционное развитие, в отличие от технического прогресса, сопровождается преумножением не только порядка, но и разнообразия.

Можно облечь это различие в строгую математическую форму. Разнообразие N(A) совокупности A, состоящей из m элементов a1, a2, ..., ai, ..., am, каждый из которых имеет число N(ai) возможных состояний, можно описать как число возможных состояний этой совокупности, равное произведению N(A) = N(a1) ' N(a2) ... 'N(ai) ... ' N(am). Мы говорим, что совокупность A образует систему  в том случае, когда между элементами ai возникают взаимосвязи, сообщающие каждому из них некоторые дополнительные качества, которых вне системы эти элементы не имеют. Иными словами, в системе  элементы ai трансформируются в качественно новые элементы . При этом взаимосвязи, объединяющие элементы ai в систему и превращающие ai в , могут налагать определенные ограничения на возможные их состояния. Разнообразие каждого из элементов системы  будет отличаться от разнообразия ai. Если обозначить разницу между разнообразиями соответствующих элементов системы и совокупности как N(), то разнообразие элемента системы будет равно N() = N(ai) – N(). В общем случае разнообразие системы N(можно выразить формулой

 

Ясно, что разнообразие системы будет больше разнообразия совокупности лишь при условии, что количество новых состояний элементов, порождаемых образованием системы, будет превышать количество налагаемых ею ограничений. Иначе говоря, в среднем должно выполняться соотношение: N() > N(ai). Вряд ли можно привести хотя бы один пример искусственной системы, удовлетворяющей этому условию. В свою очередь, для устойчивых эволюционных, естественным образом возникающих систем именно такое соотношение является характерным. В них системные связи, приводящие элементы совокупности в порядок, не снижают ее разнообразие, а наоборот, прибавляют.

Этим можно объяснить более высокую жизнеспособность не только биологических, но и политических структур, формирующихся естественным путем, в сравнении с искусственными, инициируемыми сверху и возникающими как результат управления. Нечасто “посаженные” главы администраций могут соперничать с руководителями областей, пришедшими снизу из числа “неформальных” лидеров. Так же как мало жизнеспособны, в конечном счете, искусственные “партии власти” в сравнении с политическими объединениями, вырастающими из недр гражданского общества самостоятельно, без участия государства.

 

Функции управления

Возвратимся к вопросу о гомеостазисе. Из сказанного следует, что нужно говорить о нем не как о сущности, а применительно к главной функции управления и смыслу его существования. Трудно не солидаризироваться с В.Афанасьевым в его утверждении, что поддержание и оптимизация системных характеристик составляет высшую цель управления[38], – если, разумеется, речь идет о креационных системах, к которым понятие цели вообще применимо.

Можно эту функцию определить и через адаптацию системы, понимаемую как способ поддержания гомеостазиса за счет внутренних преобразований, ее приспособления к изменениям среды, поглощения внешних воздействий, возбуждений, сигналов без качественного изменения своих существенных параметров[39]. Учитывая, что эта функция, однако, не единственная, будем говорить, что сохранение и адаптация самоуправляемой системы, ее гомеостазис есть для управления функция его предназначения. Это – функция механизма управления как целого, характеризующая его взаимоотношения со всей самоуправляемой системой, или с гиперсистемой.

Остальные функции возникают из взаимодействия внутри механизма управления, между субъектом управления и управляемым объектом (рис. 5). Чтобы отличить их от рассмотренной функции предназначения, назовем их функциями взаимодействия.

Как и всякое взаимодействие, управление может быть в самом общем виде представлено как совокупность двух составляющих – прямой и обратной связей, воздействия управляющей стороны на управляемую и, наоборот, воздействия управляемой стороны на управляющую. Прямое воздействие, посредством которого субъект влияет на объект, называют властью, обратное – контролем, или обратной связью[40]. Третьего слагаемого быть не может. Будем поэтому утверждать, что все функции управления можно условно сгруппировать в две основные функции, противоположные по направленности воздействия: власть и контроль (обратная связь).

Каждая из этих функций имеет собственную структуру. В частности, чтобы осуществить прямое воздействие, необходимо принять решение, организовать и проконтролировать его исполнение. Это, соответственно, три более частных функции управления, подфункции власти.

В литературе по управлению в качестве других его функций упоминаются также целеполагание, регулирование, учет. Роль их в управлении и связь с ним неодинаковы.

Наличие цели для управления необязательно, – об этом уже было сказано выше. Уже поэтому представляется неправомерным видеть в целеполагании неотъемлемую функцию управления. Есть к тому же содержательные основания (о них будет сказано во второй главе) рассматривать цель как важный, но внешний по отношению к управлению фактор. Поэтому включать целеполагание в число функций управления мы не станем.

 

Рис. 5

Что касается термина “регулирование”, то его применение в социальных науках вносит немало путаницы, так что имеет смысл привести его  содержание в соответствие с изначальным значением. Вспомним регулятор Уатта, задача которого – контролировать поведение пара в котле, удерживать его давление в рамках заданного диапазона. И в обществе, в политическом управлении в том числе, регулирование – это все тот же контроль, но не в смысле обратной связи, контроля снизу, а в смысле контроля сверху, надзора. Эта функция уже названа нами в числе трех. Так что нет нужды говорить о регулировании как об особой функции управления.

Иначе обстоит дело с учетом. Это – особая и имманентная функция управления, смысл которой – в формировании представления о ситуации, предшествующем осуществлению всех остальных функций. На рис. 1 эта функция обозначена стрелками, идущими снизу вверх и обозначающими процесс отражения ситуации, формирование в сознании соответствующего ей образа. Это – не обратная связь, c которой нередко отождествляют учет, не воздействие управляемого объекта на субъект управления. Это деятельность самого субъекта по сбору и обработке информации как об объекте, так и о себе самом, и об окружающей их обоих среде.

Будем говорить, таким образом, о пяти относительно независимых функциях управления, совокупность которых полна и отражает структуру субъект-объектного взаимодействия, представляющего собой процесс управления. Эти пять функций управления – принятие решения, организация, регулирование (в случае общественных систем – контроль сверху), учет и обратная связь (контроль снизу).

Система управления

Итак, мы можем охарактеризовать управление как взаимодействие двух элементов, субъекта и объекта, складывающееся из отношений власти и обратной связи. Действительно ли применимо в этом случае понятие системы или же мы имеем дело всего лишь с совокупностью? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо, в соответствии со сформулированным выше определением системы, установить, порождают ли данные отношения некое особое, интегративное качество, отграничивающее данную совокупность от среды, отличающее ее от всех других взаимодействующих совокупностей.

Здесь уместно вернуться к подвергнутым нами сомнению определениям классиков кибернетики. Гомеостазис – это конечная цель управления, функция его предназначения, – и в общем случае он не может рассматриваться в качестве критерия управления. Ведь от того, что некий механизм не выполняет одной из своих функций, он существовать не перестает. Но когда речь идет не об управлении вообще, а об управлении как системе, имеется в виду уже не всякое субъект-объектное взаимодействие, а такое взаимодействие, которое порождает системное качество.

В таком контексте трудно не согласиться с В.Карташевым, вслед за П.Анохиным определяющим систему через получение “...полезных для субъекта действия результатов...”[41], хотя к объективно существующим системам, возникающим в процессе эволюции, оно вряд ли применимо. Но и в эволюционных самоуправляемых системах управление возникает как механизм получения “полезного” для системы результата – гомеостазиса. И мы вправе, думается, рассматривать его как интегративное качество системы управления.

Гомеостазис самоуправляемой системы, адаптации и развитию которой служит имеющийся в ней механизм управления, можно понимать как функцию его предназначения. Это - его интегративное качество. Если оно есть, то можно рассматривать управление как систему. Если нет, то управление представляет собой лишь совокупность взаимосвязанных элементов, оно не системно. Поэтому системой управления мы будем называть такое субъект-объектное взаимодействие, результатом которого является гомеостазис, адаптация и развитие самоуправляемой системы, – гиперсистемы по отношению к механизму управления.

Следует при этом оговориться, что зачастую, и прежде всего – в случае технических аппаратов, система управления и гиперсистема вроде бы совпадают. Это может порождать иллюзию того, что предназначением систем управления может служить их собственный гомеостазис.

На самом же деле любая созданная человеком конструкция включена в систему более широкую, в которой продукт его усилий взаимодействует со своим создателем и с его социальной группой, с обществом в целом, содействуя гомеостазису соответствующих гиперсистем. Поэтому отрывать функцию предназначения систем управления от состояния гиперсистемы неправомерно. Более того, жизнь дает немало примеров того, как механизм управления, начиная “работать на себя”, оказывает разрушительное воздействие на социальные образования, для обслуживания которых он и создан. Такие механизмы не отвечают своему назначению и под предложенное выше определение систем управления не подпадают. Будем называть их псевдосистемами управления, чем они по сути и являются.

Нельзя, таким образом, рассматривать управление как систему безотносительно его роли в жизнеобеспечении самоуправляемой системы в целом (рис. 4). При условии же, что функция предназначения механизма управления реализована, она приобретает характер интегративного качества и внешней функции системы управления. Тогда совокупность названных выше функций взаимодействия как внутренних функций системы управления может быть положена в основу при рассмотрении ее структуры и общей схемы управления.

В управляющем модуле достаточно сложной конструкции можно вычленить четыре функциональных блока, реализующих основные функции власти (рис. 6). Первый (центр принятия решения, или ЦПР) задает параметры, второй (приводной механизм) доводит их до объекта, третий (регулятор) регулирует его поведение, поддерживая значение параметров в заданных пределах, и наконец, четвертый (анализатор) отвечает за диагностику.

 

 

Рис. 6

Принятие решения – функция, наличие которой является отличительным признаком управления. В ее отсутствие можно говорить об аналитической деятельности, регулировании (как в случае с регулятором Уатта), процессах организации и самоорганизации, – но только не об управлении. Управление начинается с момента, когда принимается решение, осуществляется выбор между имеющимися возможностями. Поэтому в структуре управляющей подсистемы всегда присутствует блок, который может быть назван центром принятия решений (ЦПР).

 

Рис. 7

Но всякий, кто имел дело с управлением, знает, как мало бывает ограничиться принятием решения. Управляемый объект бывает настолько сложен, что из единого центра обеспечить его заданное поведение практически невозможно. Как правильно отмечает, к примеру, Ю.Мухин[42], после принятия решения делом управляющего (A на рис. 7) становится в этом случае правильное разделение единого дела между ближайшими к нему исполнителями (Bi). Общее их число m при этом ограничено способностью A эффективно вникать в их работу. Для человека оно оценивается в пределах m = 5 ¸ 7, для технических систем может быть и большим, но тоже не безграничным.

Значит, нужен еще один уровень исполнителей (Ci), затем еще, пока, наконец, управление объектом не станет возможным доверить непосредственным исполнителям (Yi). Совокупность элементов {Bi ¸ Yi} представляет собой приводной механизм, осуществляющий прямую связь между субъектом управления и управляемым объектом, реализующий власть. Управляемый объект также бывает настолько сложен, что влиять на него разом как на целое не представляется возможным. Тогда и его необходимо структурировать, как бы расчленить на части (Zi), поручив каждую из них заботам конкретного исполнителя.

Иными словами, возникает необходимость обеспечить прямую связь. Создание структур для коммуникации управляющего сигнала и распределение функций между их элементами, так же как и структурирование управляемого объекта представляет собой организационную задачу[43]. Когда же речь идет об обществе, то соответствующий коммуникационный механизм, привод, называют организацией.

Управляемый объект при этом не всегда с готовностью подчинится предписаниям субъекта. Более того, потребность в управлении, политическом в том числе, как раз и возникает из отклонения некоторого объекта от желаемых по каким-то причинам параметров. В отсутствие отклонения не существует и управления. Ну а раз отклонение возникло, его необходимо ликвидировать. Это – функция регулирования, или в обществе – контроля сверху. За это и отвечает регулятор.

Наконец, анализатор – это механизм сбора и обработки информации. В его функции входят двусторонние связи со всеми блоками управляющей подсистемы и со средой. Каждый из блоков получает через него необходимую для выполнения собственной функции информацию о состоянии других блоков, среды и управляемого объекта, а также информирует о себе. Только связь со средой имеет для анализатора, на первый взгляд, односторонний характер: получение информации. Не следует, однако, забывать, что никакое исследование не может быть осуществлено таким образом, чтобы не повлиять на состояние исследуемого объекта.

Последнее обстоятельство важно иметь в виду при организации диагностики в политическом исследовании и при интерпретации его результатов. Любой опрос, взаимодействие с политическим лидером, включенное наблюдение а также характер и содержание выводов так или иначе влияют на поведение и мотивации тех, кого исследует политолог. Это влияние нельзя не учитывать.

Но не следует, думается, и драматизировать ситуацию, усматривая здесь некое ограничение на возможность научного исследования. Об этом довольно часто говорят применительно к социальным объектам, способным “изучать самих себя, когда построенная модель оказывает непосредственное влияние на поведение системы”[44]. Проблема искажающего влияния диагностики не нова и существует не только в науках о человеке и обществе. Ее решение видится не в отказе от диагностики и не в сокрытии результатов, а в поиске методик исследования и коммуникации, адекватных конкретной задаче.

Политика и политическое управление

В этом месте мы можем, наконец, прервать затянувшийся экскурс в проблематику управления и вернуться к политике. О ней мы установили пока лишь самое простое, – что это деятельность, целенаправленная или связанная с реализацией цели и тем самым имеющая нечто общее с управлением. Этого, разумеется, мало. Так что же мы все-таки называем политикой?

Разночтений и неувязок здесь оказывается значительно больше, чем в случае управления. Единства относительно понятия политики, обозначающего, по сути дела, предмет политологии, пока не достигнуто. Не станем перечислять все существующие подходы – их десятки, и они хорошо проанализированы во многих изданиях[45]. Мнений так много, что люди нередко и, бывает, не без злорадства задаются вопросом: а наука ли это? И отвечают на него отрицательно.

А напрасно. Многообразие подходов само по себе не обесценивает их эвристического значения. На одно и то же явление можно взглянуть с различных сторон. Важнее бывает понять оппонента, чем втолковать ему свое мнение. Нет смысла расточать аргументы лишь для того, чтобы доказать, что мед сладкий, а не липкий.

Попробуем взглянуть на политику с точки зрения управления. Вряд ли кто станет оспаривать утверждение, что в центре всякой политики стоит вопрос доминирования одних групп людей над другими группами, о политической власти, – овладении ею и ее использовании. Но понятие власти, как мы уже видели, используется в науке об управлении для обозначения одной из компонент взаимодействия в системе управления, – прямой связи, воздействия управляющей подсистемы на управляемую (рис. 5). Политическая власть – это власть людей над людьми, доминирование одних групп над другими. Здесь к управляющей подсистеме применимо понятие субъекта, и в случае политической власти субъект управления становится одновременно и субъектом политики. Осуществление политической власти есть политика.

К этому политика, ясное дело, не сводится. Подчинение одного человека другому порождает в обществе и целую гамму иных отношений, посредством которых люди включаются в борьбу за влияние на управляющих, за возможность самим занять доминирующее положение по отношению к остальным. Одно из них представляет собой реакцию управляемых на проявления власти – обратную связь. Поскольку в нашем случае речь идет о реакции на власть политическую, то для ее обозначения имеет, наверное, смысл ввести и специальное понятие политической обратной связи. Другие отношения нельзя отнести к отношениям управления, в них отсутствует элемент подчинения. Это – равноправное взаимодействие между партиями и их лидерами, средствами массовой информации, государством и партиями (в меру его демократичности) и т.п.

Все это тоже политика, понятие которой в самом общем и кратком виде представляется возможным определить как реализацию политической власти и отношения по поводу этой власти. Первый тип отношений, направленный как бы по вертикали, по линии A « B (рис. 8), носит субъект-объектный характер. Отношения второго типа, – горизонтальные, направленные по линии A« Aили B« Bj, – субъект-субъектны или объект-объектны.

Структурировав в управленческом ракурсе сферу политики, мы получаем возможность структурировать соответствующим образом и наглядно сопоставить основные подходы к пониманию политического управления, а также разобраться в противоречии, отмеченном в начале главы. Их четыре.

При первом к политическому управлению, политическим методам управления относят субъект-субъектные, горизонтальные связи типа A« Aj в противовес связям субъект-объектным, вертикальным, наподобие A « B. Тем самым понятие политики ограничивают отношениями субъектов политики “по поводу” власти[46]. Подразумевается, что политика – это переговоры, поиск компромиссов, достижение консенсуса, апелляция к сознательности и гражданским чувствам. Она выведена за рамки применения права и принуждения со стороны администрации[47]. Здесь нет места политическим репрессиям, применению силы.

 

Рис. 8

Такое понимание политики не лишено смысла и может быть обосновано ссылками на общепризнанные авторитеты. М.Вебер тоже, например, видел в политике не применение власти, а лишь “стремление к участию во власти или к оказанию влияния на распределение власти...”[48]. В более современной западной функционалистской системной теории к управлению относят принятие важных для общества решений, а к политике – обеспечение их легитимности[49]. В нашей стране история термина “политические методы” в этом понимании восходит, на памяти нынешнего старшего поколения, к 70-м годам, когда в КПСС началась санкционированная кампания по отказу от методов административных.

Для второго подхода тоже существует аналог, и тоже в истории нашего общества. “Партия руководит, Советы управляют” – такая формула определяла соотношение политики и управления до недавнего времени. Сегодня в России ей соответствует представление, что политика – дело верхушки, а управление – организационных структур, находящихся вроде бы вне политики. Если вернуться к рис. 8, то это означает, что лишь для субъекта A управление носит политический характер.

Элитизм в понимании политики свойственен и западной политической мысли. Здесь аналогичный подход имеет свою формулу: “политикой занимаются политики, а управлением – чиновники”[50].  В наиболее явном виде и чаще всего он проявляется в нормативных актах и исследованиях по проблемам функционирования государственного аппарата, где политика рассматривается как прерогатива высшего чиновничества. В правовом отношении это, возможно, и оправданно. Но при первой же попытке выйти за пределы нормативного пространства выясняется ограниченность такого подхода.

Для примера обратимся к основательному исследованию Р.Драго. Следуя логике М.Вебера, он разводит понятия политической власти и подчиненной ей администрации. Только на высших административных должностях, на уровне кабинета министров совмещаются, по его мнению, политика и управление. И все-таки он, добросовестный исследователь, не может не отметить официальное и “завуалированное” влияние на современную администрацию групп давления, а еще ниже констатирует, что и сама она может не только действовать как обычная группа давления, но и “инспирировать” решения правительства, подменять политические инстанции[51].

Многие западные исследователи отмечают сегодня рост влияния общественных структур, групп интересов на государственное управление и бюрократический аппарат в своих странах, – одни с тревогой[52], другие с удовлетворением[53]. Говоря же о России, следует иметь к тому же в виду, что М.Вебер-то связывал свою конструкцию рациональной бюрократии с “концепцией профессионального призвания”, вытекающей из специфических особенностей протестантской этики[54]. В России государственная служба строится на совершенно ином культурном основании.

Да и в принципе, – можно ли считать вне политики человека, реализующего государственную политику, в том числе и политику партии, победившей на выборах? Может ли быть вне политики чиновник, через действия которого государство распоряжается судьбами людей? Если кто-то и сомневался до недавнего времени, как ответить на этот вопрос, то создание в 1995 году предвыборного блока “Наш дом – Россия” под руководством самого главы российского правительства должно было эти сомнения развеять. И в советские времена, как верно отмечает А.Оболонский, “наша бюрократия отнюдь не была отделена от политики”[55]. Только тогда ее политика была единой, теперь же и в этом наблюдается “плюрализм”.

Не декларировать желаемое, а исследовать реальность – вот задача науки. Реальность же видится в том, что чиновник функционирует не в отрыве от жизни общества, не в воображаемом политическом вакууме. Как функция, он включен в осуществление той политики, которая на данный момент объявлена государственной. Как обыватель, он подвержен влиянию общественного мнения, собственных политических пристрастий, материальной заинтересованности.

Третий подход, спорно трактуемый обычно как марксистский, предполагает, что субъектами политики и управления являются также и социальные слои, классы. Это правомерно, если под управлением понимать любое взаимодействие. Тогда субъектом управления может становиться не только класс, но и любой неодушевленный предмет. Но такой подход представляется малопродуктивным, и выше мы условились считать субъектом сторону, принимающую решение. В наше понимание управления горизонтальные связи типа B« Bj не укладываются. В вертикальных же взаимодействиях класс, нация, социальная группа участвуют, прежде всего, в качестве объектов. За исключением редких случаев, таких как выборы, референдумы, когда им все-таки предоставляется возможность решать.

Применение совокупности первых двух приведенных подходов отвечает интересам чиновников всех рангов. С одной стороны, применение силовых аргументов как бы выносится при этом за скобки политики, за пределы компетенции высшего политического руководства. С другой стороны, и рядовой чиновник, сам очень кстати оказывающийся при этом за чертой политики, за исполнение “непопулярных” решений ответственности не несет. Впрочем, и третий подход устраивает чиновников, ибо перекладывает бремя ответственности на класс.

Но человеку, не обремененному проблемами своего политического реноме и спокойствия собственной совести, трудно объяснить, что политические репрессии, использование резиновых дубинок, танков и боевых самолетов против граждан своей страны не является компонентом внутренней политики. Нелегко ему согласиться и с позицией непричастности чиновника-исполнителя. Так что аргументы, приводимые авторами одной из первых в стране работ по политическому управлению – преподавателями кафедры политологии и политического управления Российской академии государственной службы при Президенте РФ – против иллюзии, будто государственная служба может быть вне политики, выглядят убедительно[56].

М.Дюверже поделил политические теории на две группы: одну, где “политика является конфликтом, борьбой, в которой те, кто обладает властью, обеспечивают себе контроль над обществом и получением благ”, и другую, в которой политика предстает  как попытка “осуществить правление порядка и справедливости”[57]. Реальная политика, думается, предполагает и то, и другое. И участие в политике определяется не только близостью к руководящим элитам.

Определив политику как совокупность отношений, изображенных на рис. 8, мы придерживаемся четвертого подхода, у которого тоже немало сторонников[58]. Он не отрицает двух первых, но возвращает нас на почву реальности. А кроме того, предоставляет возможность вычленить для отдельного рассмотрения управленческую компоненту политики. А именно – отношения власти, субъект-объектные отношения. Назовем эту компоненту политическим управлением. Здесь системно-кибернетический подход может оказаться плодотворным. Что же касается горизонтальных, субъект-субъектных и объект-объектных отношений, то к ним, по-видимому, в большей степени применимы подходы синергетики. Оставим их для рассмотрения специалистам по проблеме самоорганизации.

Отнесем к политическому управлению все, к чему применимы оба понятия – управление и политика. Это – отношения типа A « B на рис. 8, субъект-объектные, вертикальные связи в политике, включая и коммуникацию субъект-объектного типа, изображенную на рис. 5. Иными словами, под политическим управлением мы будем понимать функционирование в обществе таких политических механизмов, в которых субъекты и объекты связаны отношениями управления – власти и обратной связи. Сюда относятся отношения политической власти и политической обратной связи, возникающие в рамках государственного управления, и отношения подчинения в других организационных структурах общества, включенных в политический процесс.

В рамках такого подхода можно вычленить и политическую сферу для рядового, “неполитического” чиновника, включенного в осуществление функции организации и изображенного цепочкой Bi – Y на рис. 7. Эту сферу обозначим понятием политико-административного управления.

Политическим управлением механизм управления в общественной системе не исчерпывается. И негосударственные институты, и само государство осуществляют также функции управления, далекие от политики. Принуждение по отношению к преступникам, управление дорожным движением сами по себе лишены политического содержания, так же как и управление производством. Чтобы отличать такого рода управление от политического, назовем его технологическим управлением.

Граница между технологическим и политическим управлением не столь уж непроницаема. Стоит объявить определенные виды политической деятельности преступными, как судопроизводство и карательные меры превращаются в механизм политического воздействия. Многие помнят, наверное, и предпринятую в 1994 году Правительством РФ попытку введения, казалось бы, сугубо “технологического” запрета на езду автомобилей с правым расположением руля. Затронув жизненные интересы большинства дальневосточных владельцев автомашин, решение это сразу приобрело политическое звучание, вызвало всплеск антиправительственных выступлений и было очень быстро отменено. Оба этих примера наглядно иллюстрируют нежелательность расширения сферы использования механизмов политического управления. Ясно, однако, что ставить вопрос о полном отказе от него, по крайней мере, преждевременно.

Итак, теперь мы имеем общее представление о структуре адаптера социальной системы и о месте в нем механизма политического управления. Предмет нашего рассмотрения – та часть политики, которая является одновременно и частью механизма управления. Другая ее часть, являющаяся одновременно и частью механизма самоорганизации, останется пока за пределами нашего внимания. Ограничимся при этом, главным образом, рассмотрением проблем политического управления, реализуемого государством, – стержня политики вообще и политического управления, в частности.

Дав понятие политического управления и определив предмет управленческой политологии, можно было бы перейти непосредственно к рассмотрению проблемы в последовательности, вытекающей из схемы на рис. 6: политическая система (обобщенный субъект управления, или управляющая подсистема), политическая власть и социальная обратная связь (прямая и обратная связи между субъектом и объектом управления). Так мы и сделаем. Но прежде попытаемся разобраться в еще одном непростом вопросе, без ответа на который вряд ли удастся выйти за пределы формального сопоставления теоретических конструкций, сложившихся в политической науке и теории управления. Это – проблема оценки результата.

Любой честный политик, государственный служащий не может не задаваться вопросом: зачем и кому, кроме него самого, нужно то, чем он занимается. Проблема цели в управлении имеет принципиальное значение, ибо с ее пониманием связана оценка результата. Для технической системы она решается достаточно просто, ибо определение цели и соотнесение с ней полученного результата осуществляется человеком, стоящим вне этой системы. По отношению к собственному созданию человек выступает в роли Бога, и его суждение является объективным. Если персональная ЭВМ нового поколения по своему быстродействию и объему памяти в тысячу раз превосходит лучших “представителей” прежнего поколения, да к тому же меньше утомляет глаза, то новая – лучше. Нет предмета для спора!

Для общественных же систем определение цели – их внутреннее дело. Кто и каким образом может определить, что лучше, что во благо, а что – во зло? Если добро – развитие, прогресс, то в чем критерий развития? Ошибка в оценке имеет здесь не только нравственное, но и сугубо прагматическое значение. Ибо оценку дает человек, включенный в систему управления либо как субъект его, либо как объект. И от этой оценки зависит воля к управлению у одних и готовность к послушанию у других. А коли так, то не уйти и от вопроса о том, что представляет собой человек, включенный в систему политического управления.

Иными словами, прежде чем перейти непосредственно к проблеме политического управления, придется немного поразмыслить о материях, которые относят, как правило, к высоким и “вечным”, – о развитии и о сущности человека.


 

 

[1] См., напр.: Хауфе Г. Политическая кибернетика // Политология: Краткий тематический словарь. – Вып.1. – М., 1992.

[2] См.: Анохин М.Г. Политическая система: переходные процессы. – М., 1996.

[3] См.: Бердяев Н.А. Самопознание. (Опыт философской автобиографии). –  М., 1991. – С.111.

[4] См., напр.: Абдеев Р.Ф. Философия информационной цивилизации. – М., 1994. – С.47.

[5] См., напр.: Пушкин В.Г., Урсул А.Д. Информатика, кибернетика, интеллект: Философские очерки. – Кишинев, 1989. – С.93-94.

[6] См., напр.: Афанасьев В.Г. Мир живого: системность, эволюция и управление. – М., 1986. – С.231; Новик И. Кибернетика. Философские и социологические проблемы. – М., 1963. – С.25, 61.

[7] См.: Шварценберг Р.-Ж. Политическая социология. В 3 ч. – Ч.1. – М., 1992. – С.113.

[8] См., напр.: Акофф Р. О природе систем // Известия АН СССР. Техническая кибернетика. – М., 1971. – С.69; Берталанфи Л. Общая теория систем: Критический обзор // Исследования по общей теории систем. – М., 1969. – С.29; Ланге О. Целое и развитие в свете кибернетики // Исследования по общей теории систем. – М., 1968. – С.196; Раппопорт А. Математические аспекты абстрактного анализа систем // Общая теория систем. – М., 1966. – С.88.

[9] Бир С.Т. Кибернетика и управление производством. – М., 1965. – С.20.

[10] Блауберг И.В., Мирский Э.М., Садовский В.Н. Системный подход и системный анализ // Системные исследования: Методологические проблемы. – Ежегодник. – М., 1982. – С.18; Емельянов С.В., Наппельбаум Э.Л. Системы, целенаправленность, рефлексия // Системные исследования: Методологические проблемы. – Ежегодник. – М., 1981. – С.7.

[11] См., напр.: Карташев В.А. Система систем: очерки общей теории и методологии. – М., 1995. – С.25.

[12] См.: Бир С.Т. Кибернетика и управление производством. – М., 1965. – С.20.

[13] См., напр.: Афанасьев В.Г.  Системность  и  общество. –  М., 1980. – С.21-28.

[14] Афанасьев В.Г. Общество: системность, познание и управление. – М., 1981. – С.19

[15] См., напр.: Добронравова И.С. Синергетика: становление нелинейного мышления. – Киев, 1990. – С.65.

[16] Понятие эволюции используется здесь в широком смысле, как обозначение процесса естественного развития.

[17] Анохин П.К. Теория функциональной системы // Успехи физиологических наук. – 1970. – Т.1. – №1. – С.33.

[18] См., напр.: Кузьмин В.П. Принцип системности в теории и методологии К.Маркса. – М., 1986. – С.36-72.

[19] Новик И. Кибернетика. Философские и социологические проблемы. – М., 1963. – С.25.

[20] Бир С.Т. Кибернетика и управление производством. – М., 1965. – С.46.

[21] См., напр.: Афанасьев В.Г. Общество: системность, познание и управление. – М., 1981. – С.29; Петрушенко Л.А. Единство системности, организованности и самодвижения. (О влиянии философии на формирование понятий теории систем). – М., 1975. – С.14.

[22] Афанасьев В.Г.  Системность  и  общество. –  М., 1980. – С.211.

[23] Там же. – С.208.

[24] См.: Гвишиани В.Д. Организация и управление. – 2-е изд., доп. – М., 1972. – С.19.

[25] См.: Там же. – С.23.

[26] См.: Нейман Д. // Природа. – 1982. – №8.

[27] Поппер К. Открытое общество и его враги. В 2 т. – Т.1. – М., 1992. – С.31.

[28] См.: Богданов А.А. Всеобщая организационная наука. (Тектология). В 3 ч. – Т.1. – М.-Л., 1925-1929.

[29] См.: Арнольд В.И. Теория катастроф. – М., 1990. – С.48-59.

[30] Эшби У.Р. Введение в кибернетику. – М., 1959. – С.294.

[31] См.: Там же. – С.179.

[32] Там же. – С.186.

[33] Лесков Л.В. Регулируемое развитие России: принцип хрупкости хорошего // Общественные науки и современность. – 1996. – №5. – С.148.

[34] Бир С.Т. Кибернетика и управление производством. – М., 1965. – С.67.

[35] Назаретян А.П. Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры. (Синергетика социального прогресса). – М., 1995. – С.29.

[36] См.: Eddington A. The Nature of the Physical World. – Ann Arbor, 1959. – P.68-80.

[37] Шредингер Э. Что такое жизнь с точки зрения физики? – М., 1947. – С.33.

[38] Афанасьев В.Г.  Системность  и  общество. –  М., 1980. – С.211.

[39] См., напр.: Касти Д.  Большие системы:  связность,  сложность,  катастрофы. – М., 1982. – С.141.

[40] См., напр.: Петрушенко Л.А. Единство системности, организованности и самодвижения. – М., 1975. – С.262.

[41] Карташев В.А. Система систем: очерки общей теории и методологии. – М., 1995. – С.145.

[42] Мухин Ю. Наука управлять людьми: изложение для каждого. – М., 1995. – С.103.

[43] См., напр.: Петрушенко Л.А. Самодвижение материи в свете кибернетики: Философский очерк взаимосвязи организации и дезорганизации в природе. – М., 1971. – С.46-47.

[44] См., напр.: Басин М.А. Волновые методы исследования структур и систем // Московский синергетический форум. Январская (1996) встреча “Устойчивое развитие в изменяющемся мире”. 27-31 января, 1996, Москва: Тезисы. – М., 1996. – С.37-38.

[45] См., напр.: Алеманн У. Определения политики // Политология: Краткий тематический словарь. – Вып.I. – М., 1992; Политология / Под ред. Б.И.Краснова. – М., 1995. – С.122-130; Пугачев В.П., Соловьев А.И. Введение в политологию. – М., 1995. – С.7-14.

[46] См., напр.: Основы политической науки / Под ред. Пугачева В.П. В 2 ч. – Ч.I. – М., 1993. – С.86.

[47] См., напр.: Краснов Ю.К., Кривогуз И.М., Неминущий В.П. Основы науки о политике. В 2 ч. – Ч.I. – М., 1993. – С.41-43.

[48] Вебер М. Политика как призвание и профессия // Избранные произведения. – М., 1990. – С.646.

[49] Нолен Д., Вайе У. Политическая система // Политология: краткий тематический словарь. – Вып.1. – М., 1992. – С.38.

[50] Лоутон А., Роуз Э. Организация и управление в государственных учреждениях. – М., 1993. – С.13.

[51] См.: Драго Р. Административная наука. – М., 1982. – С.40-51.

[52] См.: Екеринг В. Управление и организованные интересы // Государственная служба: Группы интересов, лоббирование. (Взгляд из-за рубежа). – Вып.4. – М., 1995. – С.75.

[53] Союзы и группы интересов // Государственная служба: Группы интересов, лоббирование. (Взгляд из-за рубежа). – Вып.4. – М., 1995. – С.40.

[54] См.: Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Избранные произведения. – М., 1990.

[55] Оболонский А.В. Постсоветское чиновничество: квазибюрократический правящий класс // Общественные науки и современность. – 1996. – №5. – С.13.

[56] См.: Политическое управление / М.Г.Анохин, О.В.Гаман, В.М.Горохов и др. – М., 1996. – С.3-4.

[57] Duverger M. The Idea of Politics. – Indianapolis, 1966. – P.186.

[58] См., напр.: Основы политологии: Краткий словарь терминов и понятий /Под ред. Г.А.Белова, В.П.Пугачева. – М., 1993. – С.104-105; Политическая теория и политическая практика: Словарь-справочник /Под ред. А.А.Миголатьева. – М., 1994. – С.107.

 

 

ГЛАВА 2. ПОЛИТИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ В ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ИЗМЕРЕНИИ

 

Развитие: эволюционизм и креационизм

 Развитие и его критерии

 Источники и условия развития

 Устойчивость и катастрофы

 Устойчивость и сложность

 Человек, животное, ЭВМ

 Познание, желание, воля

 Отчуждение, идентичность, свобода

 

Развитие: эволюционизм и креационизм

Начнем с развития. С этим термином связывают обычно положительное изменение, движение вперед. Существует, правда, близкое по значению понятие прогресса. Но словом этим пользуются, как правило, при анализе и оценке результатов человеческой жизнедеятельности. Мы же должны взглянуть на проблему немного шире, – настолько, насколько этого требует природа управления, не обязательно связанного с человеком.

Привычные суждения о происходящих внутри и вокруг нас изменениях неявно, что называется “по умолчанию”, содержат их оценку в соотношении с развитием. Все, что способствует развитию, – хорошо, если нет – мы толкуем это как “плохо”.

Но посмотрим на происходящее в природе круговращение отвлеченно. Рождаются и погибают живые существа, подвиды и целые виды животных, возникают и исчезают планеты и звездные миры. Можно, конечно, предположить, что Вселенная-то, в целом, таким образом, развивается. Но применимо ли при этом понятие развития к конкретной, естественным образом деградирующей системе? И так ли уж однозначно плохо, что всякая локальная система имеет в этом мире не только свое начало, но и конец? Все прекрасно знают, что ни одна система из числа известных не вечна. Опыт подсказывает, что каждая из них непременно проходит через три состояния, три стадии своего бытия (рис. 9). После возникновения в некий момент времени t0 система развивается (до t1), затем стабилизируется и существует в развитом, зрелом состоянии (Qr на оси Q – уровня развития) до начала упадка (t2) и, наконец, деградирует вплоть до полного исчезновения (t3).

Иными словами, развитие представляет собой только один из трех этапов бытия системы, предшествующий ее зрелому состоянию и деградации, упадку.И это ни хорошо, ни плохо: просто уж так устроена природа, что для развития одних систем требуется гибель других, и сами эти системы деградируют и гибнут, чтобы развивались третьи. Достоверно известен только один тип исключения из этого общего правила, – когда развитие системы прекращается раньше, чем могло бы, не пройдя полностью всех трех стадий. Тогда эволюция системы описывается кривой B1 вместо A, если она гибнет на ранней, неразвитой стадии, или B2 и B3, если система достигает неполностью развитого состояния (Qa на оси Q). Только эти, думается, случаи могут быть расценены как нежелательные, “плохие”. Чтобы развиваться, нужно сперва сохраниться, а полное развитие возможно не всегда.

 

Рис. 9

Креационный подход не имеет большого числа сторонников. Здесь господствует религиозная версия сотворения мира. Периодически, правда, и головы вполне респектабельных ученых посещают естественнонаучные версии искусственного происхождения человека или жизни на Земле. Одно из последних непроверенных открытий, – о голографической памяти ДНК[1].

Так обстоит дело, главным образом, с точки зрения эволюционистов. Креационисты с такой картинкой могут не согласиться. Среди них распространен взгляд на происходящие в мире изменения, который можно представить в виде кривой на рис. 10. Здесь предполагается, как правило, неизменная (пока) деградация: ведь сотворить подобное (в момент времени t0) мог только высший разум, совершенный план которого мы лишь постигаем, не в силах следовать ему с необходимой точностью, и накапливаем ошибки (или грехи). Переход к движению по восходящей, к новому “золотому веку”, в будущем, правда, возможен. В христианстве, например, это связано с ожиданием второго пришествия Христа в момент времени t1.

 

Рис. 10

Вряд ли следует безапелляционно отвергать креационную версию происхождения современного мира. Ведь даже далекий от фантазий В.Вернадский считал самопроизвольное возникновение живой материи из косной невозможным, апеллируя к так называемому “принципу Реди”: “Всякий живой организм происходит от другого живого же организма”[2]. Вывод же его, – что жизнь на Земле возникла с нею самой[3], – в отношении “создателя” можно трактовать двояко. И уж, по крайней мере, с того момента, как появился человек, креационная компонента в окружающем мире и в нас самих появилась однозначно и становится все более весомой. Создатели – мы сами. Лучше ли становятся от этого человек и окружающий его мир, развиваются ли они при этом или, наоборот, деградируют – большой вопрос.

Ничто не дает основания полагать, что системы “человек” и “общество” составляют исключение и при всех условиях должны развиваться. Поэтому прежде чем ставить вопрос об их развитии в практическую плоскость, неплохо бы определить место точки t = 1997 лет от рождества Христова в промежутке между t0  и t3. В зависимости от ответа по-разному будет выглядеть реальная цель управления: либо сохранение и развитие, либо сохранение и поиск новых, более высоких форм существования, начало которым могла бы положить отживающая свое система, либо, наконец, задержка естественного процесса “старения” и оттягивание “клинического” исхода.

Если еще раз, уже с этих позиций, взглянуть на распад Советского Союза, то можно, наверное, утверждать: все могло произойти по-иному, если бы его руководство своевременно поняло, что прежняя система развиваться уже не может, что она отслужила свое и на ее месте должно возникнуть нечто принципиально новое. При этом не исключено, что это качественно новое могло бы появиться и в прежних, или близких к прежним, географических границах.

К сожалению, постановка проблемы бренности не только человека как индивида и даже не только отдельных стран, но и человеческого рода в целом, не выглядит сегодня чрезмерно экзотичной. Многое заставляет с тревогой задумываться о перспективах человечества. Например, А.Назаретян отводит ему на решение дилеммы “быть – не быть” время жизни всего лишь двух ближайших поколений. Причина известна: радикальное расширение технологических возможностей  и как следствие – коллапс земной цивилизации в результате военного столкновения, нарушения экологического баланса, экспоненциального накопления генетических отклонений[4]. И этот прогноз достаточно реален.

Развитие и его критерии

Что же является критерием развития? Что представляет собой величина Q(t) на рис. 9, с приращением или убыванием которой мы, осознанно или нет, связываем оценку изменения системы в целом – как развитие или как деградацию, разрушение?

Существует не один подход к определению критерия развития. Художник скажет, что это – красота, гармония; священник – замысел Творца. Мыслители прошлого оценивали происходящее в обществе критериями добродетели, морали.

Ценностный подход  к оценке человеческой истории преобладал или уж, во всяком случае, был весьма распространенным в течение столетий. С ним-то во многом и связано представление о движении человечества по нисходящей, о постепенной деградации человека и общества, окружающей среды от “золотого века” как идеала, существовавшего в прошлом.

В Европе, в сущности, лишь в XVII-XVIII веках, при активном участии французских просветителей начинает утверждаться иное миропонимание, представление о бесконечных возможностях человеческого разума, знания. Критерием прогресса становятся и технологические возможности общества. Данные археологии давно и убедительно свидетельствуют о допотопном уровне знаний и производства наших далеких предков. Так появилось объективное основание судить о развитии по критерию накопления знаний и технологического прогресса. Это давало повод для оптимизма: стало возможным говорить о неуклонном движении человеческого рода по восходящей и бесконечных возможностях его развития.

Но польстив человеку выводами одной из своих отраслей, наука тут же подбрасывают ему горькую пилюлю от другой. Физики и математики вводят в обиход понятия энтропии и вероятности, установив при этом, что обе они в закрытых системах со временем могут только нарастать. Иными словами, спонтанное изменение возможно лишь от сложного к простому, любой порядок и всякая организованная система, будучи предоставленными самим себе, разрушаются, деградируют до более вероятного равновесного состояния, в конечном счете – до полного хаоса. Тепловая смерть Вселенной неминуема, возникновение жизни на Земле – случайность или прихоть Творца, человек обречен.

Со своей стороны, специалисты в области теории систем и кибернетики объявили критериями развития увеличение порядка, рост количества информации, снижение энтропии. Тем самым деградация получила научное обоснование и в рамках эволюционного подхода. Креационистам же все это дало возможность ссылаться не только на библию, но и на данные физики, математики, археологии.[5] Под религиозную версию сотворения мира и последующей его деградации было подведено вполне научное обоснование.

С введением критерия энтропии проблема развития поставила в затруднительное положение самих же последователей эволюционного подхода и долго не находила удовлетворительного научного решения. Один из “виновников” казуса Л.Больцман, автор знаменитой “формулы Больцмана” для энтропии[6], вводит понятие эонов, – крошечных промежутков времени, по истечение которых в небольших участках Вселенной все-таки наступают невероятные события, удерживающие ее в целом от состояния теплового равновесия[7], или “тепловой смерти”. Э.Шредингер обосновывает существование “статистического механизма”, создающего “порядок из беспорядка”[8]. Однако убедительно преодолеть возникшее противоречие между законом возрастания энтропии и существованием естественных, не человеком произведенных высокоупорядоченных объектов, в рамках эволюционного подхода было не просто.

Радикальный прорыв в понимании природы эволюционного развития был сделан усилиями синергетиков[9]. Выяснилось, что в условиях неравновесия возможны спонтанные переходы, сопровождающиеся снижением энтропии и возникновением так называемых диссипативных структур. А специалисты в области теории катастроф сумели с математической точностью описать процесс самопроизвольного образования скоплений материи в условиях, сходных с условиями зарождения Вселенной[10]. Энтропийный критерий развития перестал однозначно ассоциироваться с неизбежностью “тепловой смерти” Вселенной со всеми ее обитателями.

Особым путем осуществляется поиск критериев развития в политической науке. Политические системы чаще сопоставляют по достаточно расплывчатым критериям стабильности режима, объему гражданских прав и свобод, соблюдению нравственных норм. Принятый в марксизме формационный подход выродился на практике в сопоставление с эталонами советской политической системы. Попытки западных исследователей применить такие измеряемые показатели, как электоральная активность избирателей, процентное соотношение военнослужащих и населения страны, государственные расходы и т.п. имеют результатом “западоцентризм”, мало отличающийся по своей сути от “советоцентризма”. По признанию Р.-Ж.Шварценберга, “эти попытки лишь показали, насколько принятые критерии подгоняются под избранную модель: другими словами, западная демократия сознательно или несознательно берется здесь за образец, прототип политического развития”[11]. Политическая модернизация, определяемая в теории политического развития как “переход от традиционной политической системы к современной политической системе”[12], на деле тоже трактуется как переход к политической системе западного образца.

Методологическая же сторона дела заключаются в том, что проблематика политической науки разрабатывается в этой части (как и во многих других) в отрыве от общенаучных представлений. Здесь возник как бы свой особый язык, специфический “сленг”, или “новояз”, в рамках которого слова приобретают свойство изменять свой смысл порой до неузнаваемости. Политизация политической науки – явление, к сожалению, всеобщее.

Оставим в “идеологоцентристские” эталоны политикам. Тогда реальный набор критериев развития, предлагаемый сегодня наукой и обыденным сознанием, сведется практически к добродетели и нравственности, знаниям и технологии, упорядоченности и негэнтропии (величине, обратной энтропии и характеризующей объем информации[13]). Что принять за основу?

Конечно же, оценивать происходящее с человеком и обществом, по примеру античных мыслителей, сквозь призму критериев нравственности и блага, заманчиво. Но каждый, кто хоть немного знает реальную жизнь, знает также и всю относительность, субъективность, порою просто призрачность этих критериев. К тому же добродетель, как критерий, применима только к человеку и, следовательно, универсальным критерием служить не может.

Проще, конечно же, и куда нагляднее мерить развитие человека и общества производительностью труда и быстродействием ЭВМ. Но мы же знаем, где используются самые высокие технологии: на предприятиях, производящих разрушение, деградацию, ядерную и прочую высокоточную смерть. Так что же, подготовка к самоуничтожению, – это и есть развитие? Можно, конечно, апеллировать к гипотезе, что в процессе развития всякая система создает и накапливает условия последующей деградации. Но вряд ли справедливо обратное: будто всякое накопление условий деградации свидетельствует о развитии. К тому же технологический критерий, как и критерий добродетели, применим только к обществу, а значит, тоже не универсален.

Требованию универсальности удовлетворяет критерий энтропии. В его основе лежит повсеместно наблюдаемая закономерность: возможности системы, ее способность адаптироваться к меняющимся условиям обеспечиваются объемом и структурой содержащейся в ней информации, степенью ее упорядоченности и сложности[14]. Уменьшение энтропии – величины, характеризующей вероятность самопроизвольного возникновения и существования объекта и обратной, следовательно, мере упорядоченности, сложности, количеству содержащейся в нем информации, – вот критерий развития, считающийся сегодня многими бесспорным.

Наличие связи между снижением энтропии и тем, что мы понимаем под развитием, действительно, наблюдается, и вряд ли кто возьмется ее отрицать. Но достаточно ли этого, чтобы рассматривать информацию, упорядоченность как критерий развития? Сомнительно. Можно, к примеру, радикально усложнить и упорядочить автомобиль, напичкать его любым объемом информации, установив персональные ЭВМ даже вместо колес. Можно удвоить, удесятерить количество министерств и министерских чиновников за счет сокращения числа “неорганизованных” граждан. Вряд ли, однако, такое усложнение кто-либо назовет развитием, хотя энтропия при этом существенно снизится. В нашей оценке такого способа борьбы с энтропией проявится еще один субъективный критерий, применимый к рукотворным системам – целесообразность.

Трудно не согласиться: накопление информации и усложнение структур, снижение энтропии являются процессами, неизменно сопутствующими тому, что мы называем развитием. Что это – необходимое условие развития, достаточно очевидно. Но столь же очевидным представляется и то, что это необходимое условие не является достаточным. Нужны иные критерии.

Вернемся еще раз к рис. 9 и задумаемся: что побуждает нас делить время существования системы, – например, конкретного человека, индивида, – на три этапа? Почему до определенного момента мы говорим, что человек этот лишь формируется, затем существует как сформировавшийся человек и, наконец, – как человек стареющий, угасающий? И с какого момента мы считаем, что его уже нет?

По всей вероятности, мы имеем некоторое вполне определенное представление, осознанное или неосознанное, о том, что представляет собой его сущность, – совокупность некоторых принципиально важных свойств, определяющих качеств, – к которой мы применяем понятие человека. И лишь после того, как эти качества сформируются в достаточной мере, после того как становится в достаточной мере реализованной эта самая сущность, мы узнаем в индивиде сформировавшегося человека.

Такое рассуждение применимо не только к человеку, но и к любому объекту, который считается развивающимся. Это позволяет утверждать, что развитие любой конкретной системы есть реализация ее сущности, заложенного в ней потенциала. Под развитием системы мы будем понимать один из трех периодов ее истории, от tдо t1 на рис. 9, – восхождение от свернутого, вырожденного начального состояния к состоянию максимальной целостности, полного выражения интегративного качества и раскрытия заложенных в системе потенциальных возможностей. Можно сказать, что развитие есть движение системы от небытия к полному бытию, к состоянию, которое может быть описано равенством Q= Qr, где Qa – сущность системы в ее актуальном, сиюминутном состоянии, а Qr – полностью развернутая, родовая сущность системы.

Такое определение может показаться чрезмерно абстрактным. Зато оно, во-первых, не противоречит естественному, общеупотребимому содержанию этого понятия, а во-вторых, универсально. К тому же оно наполняется вполне конкретным содержанием, будучи примененным к конкретной системе. Для этого, правда, необходимо всякий раз выяснять, о развитии чего, собственно, идет речь, какова сущность интересующей нас системы. Что бывает, кстати, совсем невредно. Тогда критерием развития становится реализация конкретной родовой сущности, знак изменения разности DQ = Q– Qa во времени. Математическим выражением критерия развития будет знак первой производной функции DQ(t): при  < 0 мы имеем дело с развитием, при  > 0 – с деградацией.

Источники и условия развития

Что же заставляет систему развиваться, а не пребывать в состоянии окостенения или не устремляться, как с обрыва, к неизбежному концу? Действительно ли мы фатально зависим от внешних условий или все-таки можем что-то и сами? А если хочется развиваться, то надо ли раскрыть все нараспашку или что-то все-таки оставить закрытым? И как бы осуществить ту заветную катастрофу, за которой, как утверждают, последует прорыв в светлое будущее?

Начнем с открытости. Трудно, казалось бы, игнорировать то очевидное обстоятельство, что не существует ни абсолютно закрытых, ни абсолютно открытых систем. Всякая система закрыта хотя бы потому, что в отсутствие границы она не была бы отличима от среды, не была бы системой. И всякая система открыта уже вследствие всеобщности взаимосвязи всего и со всем. Так что утверждение, что развиваться могут только открытые системы, – банально и не содержит никакой информации. Это равносильно утверждению, что все системы имеют способность к развитию. Настаивать же одновременно на том, что закрытые системы развиваться не могут, и вовсе странно: это означало бы, наоборот, что ни одна система не способна к развитию, поскольку все системы закрыты.

Тем не менее, рассуждения о преимуществах и особых возможностях открытых систем, похоже, становятся общим местом. “Развиваться с качественными изменениями, с возрастанием уровня организации способны лишь открытые системы...”, – доказывает, например, Р.Абдеев[15]. Да, конечно. Об этом было сказано уже давно и не раз. Но по-иному, глубже. Известно, например, что А.Опарин тоже считал живые организмы открытыми, называя их поточными системами и связывая их способность развиваться с обменом веществ[16]. Поучительно, однако, другое. А именно то, что предпосылку возникновения обмена веществ – взаимодействия высокомолекулярных соединений с окружающей их средой, – он видел в выделении коллоидных многомолекулярных систем из общего раствора, в их отграничении от среды[17].  Иными словами, он исходил из довольно очевидного: прежде чем некая система станет открытой, она должна стать системой, а значит, – обрести границы, иными словами, – отгородиться от среды, т.е. стать закрытой.

Абсолютизации роли открытости в развитии систем соответствует поиск источников развития в окружающей их среде[18]. Даже способность системы адаптироваться при этом, само собой разумеется, уже “не является ее  внутренним свойством, а зависит от характера или, как принято говорить, “класса” возмущений” [19]. Как все это согласуется с тем, что мы наблюдаем?

Позиция “фатальной открытости” имеет, конечно, свои преимущества. Соблазнительно списать, например, все невзгоды России на заговор ЦРУ, сионистов и масонские ложи. И в таком объяснении тоже, наверное, есть доля истины: у каждого государства и каждого мирового объединения свои интересы. Ослабления и ликвидации СССР желали на Западе многие. Но факты и здравый смысл заставляют видеть и другое. Только ослаблением внутренних механизмов самоорганизации и защиты, сохранения и адаптации можно объяснить обнаружившуюся вдруг неспособность Советского Союза противостоять естественному, испытываемому любым государством, разрушительному воздействию извне. Только внутри России надо искать причины, по которым она утратила возможность противостоять влиянию неблагоприятных внутренних и внешних факторов.

Почти полвека назад Т.Парсонс пришел к заключению, что функционально дифференцированные подсистемы всегда являются открытыми системами. Этому утверждению он отводил роль кардинального принципа своей теоретической конструкции[20]. И это естественно. Мы можем рассматривать системы как открытые или закрытые, учитывать их взаимодействие со средой или нет.  Но это проблема исследователя, а не самой системы. Так нужно ли ломиться в дверь, которая не просто открыта, но закрыть которую при всем желании невозможно?

Если отвлечься от теоретических построений и внимательно вглядеться в окружающий мир, то можно заметить, что сложную развивающуюся систему отличает не сама по себе открытость, а наличие специальных механизмов самоадаптации и защиты. Присущих именно ей, системе, а не окружающей среде. Первые позволяют ей перерабатывать и использовать сигналы, поступающие извне, для собственного самовоспроизводства и развития. Вторые предохраняют систему от проникновения сигналов, переработать и усвоить которые она не в состоянии. Не следует пренебрегать хотя бы простыми фактами наличия у человека кожи, костей черепа, иммунной системы, о защитном предназначении и пользе которых для его развития вряд ли кто будет спорить. И сложные механизмы обмена веществ, непосредственно ответственные за развитие, локализованы в организме, а не в среде.

То же можно сказать и о других, в том числе общественных системах – политической, духовной, системе управления. Легко провозгласить, например, демократию и открытость политической системы, но невозможно реализовать ее в идеализированном виде или по заимствованным где бы то ни было привлекательным схемам. Трудно не оставить при этом общество беззащитным перед лицом внешних и внутренних проблем, для каждого общества своих. Действительно насущная задача – научная и практическая – состоит не в преподнесении открытости как панацеи, а в поиске и реализации оптимальной меры открытости и закрытости в каждой сфере и по отношению к каждому роду воздействия, а также в формировании механизмов защиты и адаптации, адекватных системе и окружающей ее среде. Как это и происходит в процессе естественной эволюции.

 

Рис. 11

При взаимодействии любой развивающейся системы с окружающей ее средой система распределяет внешнее воздействие (или сигнал, информацию) на два потока (см. рис. 11). Первый (“полезный” сигнал) она поглощает и использует в целях адаптации и развития, а второй (отраженный) – отклоняет, отбрасывает, возвращает в среду. И развиваться наилучшим образом будет та система, у которой:

а) наиболее адекватный внешнему воздействию механизм адаптации (адаптер);

б) наиболее совершенный механизм защиты (граница), способный оградить систему от сигналов, переработка которых выходит за пределы возможностей адаптера;

в) наиболее благоприятная среда, содержащая все необходимое для поддержания адаптера и границы в состоянии эффективной работоспособности, но не подвергающая систему воздействиям, с которыми не могут справиться ни адаптер, ни граница.

Так что сводить дело к открытости и говорить об этом как о некоем достижении современной науки, – значит, сильно упрощать реальную проблему. Можно, конечно, поставить “дело открытости” применительно к конкретной системе в практическую плоскость и с присущим некоторым энтузиазмом довести его до победного конца. Но для системы это будет катастрофа, конец, если только ее граница и адаптер окажутся недостаточно эффективными, чтобы такому энтузиазму эффективно противостоять.

Впрочем, и катастрофа сегодня пугает далеко не всех. Общественная трансформация уже не первый год осуществляется в России так, будто создать что-то новое невозможно, не разрушив до основания прежнее. Действительно ли развитие предполагает разрушение в качестве своей обязательной предпосылки?

Устойчивость и катастрофы

Что касается аргументации в пользу развития без кризисов и скачков, то ей оппонирует сегодня вся мировая и российская практика. На фоне кризиса, охватившего Россию и Восточную Европу и грозящего принять глобальные очертания, попытки обосновать вступление в эру поступательного бескризисного развития как общую закономерность для высокоорганизованных систем выглядят малоубедительными. Более того, стало бы очень грустно, если бы появившиеся обоснования наступления “эволюционной” (без революций и скачков) стадии развития в истории[21] подтвердились. Фактически это было бы равнозначным признанию того невеселого обстоятельства, что стадия развития в истории человечества вообще завершена и что все мы, в лучшем случае, уже вошли во временной интервал t1 < t < tна рис. 9.

Оптимизма прибавляют, однако, некоторые выводы специалистов в области синергетики и теории катастроф. “В привычном нам мире равновесие – состояние редкое и весьма хрупкое”, – успокаивает, например, И.Пригожин[22]. А неравновесность системы является необходимым условием ее развития[23], и мы вправе теперь заключить, что с этим условием в природе всегда все в порядке. В сегодняшней России – тем более.

И все-таки, когда с конфликтами и кризисами связывают всякое качественное развитие сложных систем[24], когда устойчивость объявляется исключением, а неравновесие правилом, – наряду с успокоенностью за перспективы появляется и ощущение нереальности. Все вроде правильно, но уж очень велик диссонанс с наблюдаемым. Человек, например, развивается – заканчивает вуз, защищает диссертацию, создает семью, – иными словами “качественно развивается”, – но при этом остается и тем же самым человеком. Он многие годы стабилен, устойчив. А вековые деревья? Общественные же системы дают пример еще большей стабильности: как бы ни отличался Китай времен Лао-Цзы (VI век до нашей эры) от современного Китая, но что-то же заставляет нас применять в обоих случаях одно и то же название. А уж о стабильности косных объектов – от многих элементарных частиц, атомов и их ядер, до планетных и звездных систем – и говорить не приходится. Не такое уж это редкое и хрупкое явление – равновесие.

Можно подойти к решению этой проблемы с точки зрения меры. Для развития надо, чтобы система была достаточно устойчива, чтобы не разрушиться в процессе изменений, но при этом и достаточно неустойчивой, чтобы не утратить способность к качественным изменениям. Такой логике следуют достаточно часто[25], и вряд ли возможно ее опровергнуть. Но кто ответит, какова необходимая мера?

Все становится на свои места, как только от рассуждений о системах вообще мы перейдем к конкретным системам с конкретной структурой и характеризуемой конкретными параметрами. Разве, например, гомеостазис инкубатора, его устойчивость по заданной внутренней температуре не является условием развития куриного зародыша в яйце и его превращения в цыпленка? Можно привести массу примеров, когда гомеостазис, устойчивость системы (в нашем случае – системы “инкубатор-яйцо”) по одному из параметров (температуре) является условием развития одной из ее подсистем.

Точно так же и развитие человека, общества, человечества в целом возможно, пока по важнейшим параметрам сохраняет гомеостазис, – остается, к примеру, устойчивой экологическая среда, точнее – система “человек-природа”. И недаром для ликвидации одной из подсистем советского общества – его политической системы – пришлось ликвидировать СССР целиком.

В других же случаях, наоборот, от гомеостазиса, устойчивости одной или нескольких подсистем зависит не только развитие, но и само существование всей системы. Стабильная политическая система при определенных условиях является необходимым условием развития общества в целом. Это видно на примере России, где политическая система готова развалиться сама, похоронив под своими обломками и страну.

Нельзя, таким образом, не замечать, что устойчивость и развитие связаны между собой не только отношениями меры и уж тем более не исключают друг друга. Их соотношение не абстрактно, оно определяется характером конкретной системы, структурой ее компонентов (элементов и характеристик). При этом нельзя не отличать системообразующие характеристики и элементы от компонентов частных по отношению к данной системе, не говоря о второстепенных. Кроме того, следует иметь в виду, что отклонение по каждому из компонентов имеет свои допустимые пределы, за которыми наступает уже не развитие, а разрушение, развал.

Еще полстолетия назад У.Эшби обратил внимание на то, что стабильность как свойство системы “не может быть приписано какой-либо ее части”[26]. Параметры и элементы, от наличия и стабильности которых зависит поддержание интегративного качества, т.е. существование системы, имеет смысл отличать от остальных. Их мы будем называть системными, или интегративными.  Если речь идет об инкубаторе, то это – температура и влажность воздуха, если о паровом котле – температура и давление пара. Для человека системными параметрами являются температура тела, концентрация сахара в крови и т.п. Ящерице не страшно потерять хвост, потеря лапы существенно ограничивает ее подвижность, а головы – элемента системного – означает полное и окончательное разрушение.

Но каждая система имеет параметр, который является для нее основным, от значения которого зависит ответ на вопрос, существует ли она вообще. Это – интегративное качество. Под гомеостазисом системы понимают, прежде всего, сохранение именно этого параметра, поддержание существования самой системы.

Нередко возникают ситуации, когда условием решения этой задачи становится нарушение гомеостазиса системы по менее важным параметрам. Сегодня это представляется достаточно очевидным, но при необходимости можно найти и строгое опровержение вывода У.Эшби о том, что необходимым и достаточным условием равновесия динамической системы является равновесие каждой из ее частей[27]. Существует иерархия состояний гомеостазиса и потребность отличать системный, или общий, гомеостазис, предполагающий сохранение интегративного качества, от частного гомеостазиса по конкретным ее компонентам.

 

Рис. 12

Роль изменения системных параметров также неодинакова для системы – в зависимости от диапазона. Для наглядности представим себе процесс изменения значений такого параметра X, характеризующего некую систему во времени (рис. 12). В промежутке между значениями параметра “a” и “b” (при b < X < a) система находится в одном из возможных своих состояний, в области {ab}; при c < X < b – в области {bc}; при d < X < c – в области {cd}. Пока параметр не выходит за пределы{ad}, система сохраняет свое интегративное качество. Можно сказать, что {bc} – область частного гомеостазиса: выход значений параметра за ее пределы ведет к переходу системы в новое качественное состояние, но не к разрушению системы. С выходом же значения параметра X за пределы области {ad} система утрачивает свое интегративное качество, перестает существовать: это – область системного гомеостазиса. Области {ab} и {cd} – переходные, здесь уместно говорить о гомеостазисе частно-системном.

Наглядным примером сохранения системного гомеостазиса при нарушении частного является общественно-политическая трансформация Польши в 80-е – 90-е годы. Утрата частного по отношению к общественной системе гомеостазиса по одному из показателей – общественно-политическому строю – и переход в новое состояние было осуществлено именно так, как это и показано на рис. 12, – без нарушения гомеостазиса системного, генерального: страна не исчезла с географической карты. Чего не скажешь о Чехословакии, Югославии и Советском Союзе.

Свойство, способность конкретной системы поддерживать гомеостазис самостоятельно будем называть ее устойчивостью. А состояние, при котором система устойчива, – ее стабильным состоянием. При этом особое значение имеет, естественно, способность системы к самосохранению, т.е. к поддержанию системного гомеостазиса. В этих случаях можно говорить о системной устойчивости и, соответственно, системной стабильности.

В некоторых случаях утрата частного гомеостазиса не только допустима, но становится единственным условием сохранения гомеостазиса системного. Способность к внутренним переходам, изменениям качественного характера – важное свойство живых и социальных организмов, обеспечивающих им системную устойчивость, возможность адаптироваться к неблагоприятным изменениям условий.

Это очень важно понять: устойчивость, стабильность – вовсе не синонимы окостенелости, неподвижности. Не имеет смысла говорить о сверхустойчивости и сверхстабильности, о гомеостазисе в противовес развитию безотносительно конкретных элементов и параметров.  Косные, неживые системы тоже, разумеется, устойчивы и стабильны, пока не износятся, не сломаются, не разрушатся. Но их системная устойчивость дополняется частным гомеостазисом, и в отсутствие адаптера изменение отдельных параметров не влечет за собой развития. Более сложные системы – биологические, социальные и некоторые инженерные – поддерживают свое существование именно за счет внутренних качественных переходов, обеспечивающих адаптацию и развитие. Системная устойчивость и стабильность, достигаемые при помощи механизма адаптации за счет нарушений частного гомеостазиса представляют собой динамическую устойчивость и динамическую стабильность.

Такой же подход необходим и при оценке соотношения кризисов, катастроф и развития. Приближение интегративных параметров системы к предельно допустимым значениям может порождать ситуацию системного кризиса, когда дальнейшее существование системы оказывается под вопросом. Здесь она вступает в зону бифуркации (зона A на рис. 12): ее будущее становится непредсказуемым. Под влиянием малейших флуктуаций, внутренних или внешних, она либо разрушится, исчезнет, – с ней произойдет катастрофа, – либо вернется в нормальное состояние, – в прежнем или в новом качестве. Примером может служить человек в состоянии кризиса при остром воспалении легких.

Катастрофа, по самому смыслу этого слова, не может служить условием развития для системы, с которой она произошла. Правда, в математике дело обстоит несколько иначе. Здесь этим словом пользуются для обозначения скачкообразного изменения, возникающего как внезапный ответ на плавное изменение внешних условий[28]. Но это – специальное значение термина, и не следовало бы некритично переносить его в другие сферы, где то же явления носит иное название. В диалектической логике, например, то, что в математике именуют катастрофой, обозначают как скачек, переход в новое качественное состояние. Тем более надо видеть разницу между катастрофой в специальном математическом и общеупотребимом, социологическом смысле. Жаль, конечно, что математики придумали такое неудобство, но теперь желательно оговаривать, что имеешь в виду.

За пределами специального математического исследования имеет смысл оперировать термином, значение которого понятно всем. Поэтому мы будем называть катастрофой преждевременную гибель системы. На рис. 9 ее движение в этом случае описывается кривыми B1 и B2. Но для других систем, или для какой-то из ее подсистем, или для системы более широкой, гиперсистемы, эта катастрофа может служить необходимым фактором сохранения и развития. Не будь смертен отдельно взятый человек, общество просуществовало бы недолго. Так же как одной из причин распада Советского Союза стала, по-видимому, чрезмерная устойчивость, окостенелость его отжившей политической системы.

Но существуют пределы изменения параметров, в том числе и системных, внутри которых изменения могут быть неблагоприятны, но не нарушают стабильности системы в целом, не угрожают ее существованию. По второстепенным параметрам превышение интенсивности сигнала сверх оптимальных не “вскрывает” защиту системы, не делает ее открытой перед ними. В этих случаях достижение экстремальных значений способствует более полной реализации имеющихся возможностей системы, как бы тренируют ее, увеличивает ресурс адаптационного механизма. Для человека это могут быть физическая усталость, переживания, прививки от инфекционных заболеваний и т.п. Речь в таких случаях идет о кризисе частном, не ставящем систему перед угрозой ликвидации.

Так же как устойчивость и стабильность не означают окостенелости и неподвижности, катастрофы и кризисы – не панацея от застоя и деградации. Но и однозначно утверждать обратное – также неверно. Их влияние на развитие системы всегда конкретно. В сфере производства неоднозначную роль кризиса, выступающего одновременно и как момент дезорганизации, и как фактор организации, верно подметил Ю.Осипов[29]. Не видно причин, не позволяющих распространить этот подход на системы вообще.

Устойчивость и сложность

Осталось выяснить, наконец, чем определяется жизнеспособность систем. До сих пор было принято считать, что чем выше уровень развития, чем совершеннее организация системы, тем больше у нее возможностей для выживания. Опыт подсказывает, что вроде бы так оно и есть. Но очевидно и другое: более сложные системы становятся и более уязвимыми при появлении сбоев в их адаптационных механизмах, и в этом случае для поддержания гомеостазиса они требуют больше дополнительных усилий. Все хорошее менее устойчиво, чем плохое. Эта вроде бы вполне житейская мудрость получила строгое математическое обоснование в форме теоремы конечности (принцип хрупкости хорошего)[30]. В итоге все более широкое распространение получает суждение типа: “...чем сложнее организация системы, тем более вероятна потеря относительной устойчивости”[31]. Объяснение простое: чем больше жизненно важных связей, тем больше вероятность нарушения одной из них.

Не будем оспаривать справедливость данного утверждения для искусственных, технических систем. Хотя и в их случае надежность достаточно сложных узлов удается, как известно, обеспечивать дублированием функций. Аналогичным образом, только намного эффективнее, и природа ограждает живые организмы от повреждения жизненно важных органов. Да и современный, более сложный и более “хороший”, цветной телевизор служит дольше, т.е. устойчивее старого, черно-белого. Дело в принципе: действительно ли, “чем больше порядка, тем больше возможностей для хаоса”?

Опыт, как и в случае с “развитием через катастрофы”, не позволяет однозначно согласиться с таким утверждением как с бесспорным. Если кто-то выпил лишнего и стал от этого неустойчив, – он что, усложнился, стал более организованным? И как быть с тем эмпирическим фактом, что менее организованные формы не выдерживают естественного отбора, сталкиваясь с формами более организованными?

Не станем множить примеры. Позволим себе задаться крамольным вопросом: насколько корректно применение законов статистики к объектам, поведение которых не является случайным? Можно, не зная работ по синергетике и теории катастроф или не доверяя им, вслед за В.Вернадским отрицать возможность самопроизвольного, без участия “высших сил”, происхождения “маловероятной” живой материи. Иными словами, можно обосновывать вторым началом термодинамики ничтожно малую вероятность самопроизвольного возникновения объектов, содержащих адаптационный механизм. Но применение вероятностных законов к объектам, располагающих адаптером, т.е. делающим выбор между двумя возможными реакциями на действие внешнего раздражителя не по правилу “орел или решка”, представляется, по меньшей мере, спорным.

Применение “принципа хрупкости хорошего” к адаптирующимся системам неявно предполагает, что адаптер вышел из строя. Вот потеряет, мол, самолет управление – и сразу упадет, перейдет в более вероятное состояние. Значит, чем сложнее летательный аппарат, тем больше вероятность того, что он рухнет на землю. А корректно ли в принципе применение вероятностной логики в условиях, когда адаптер функционирует нормально?

Можно, конечно, представить ситуацию, при которой наличие адаптера в системе не будет обнаружено внешним наблюдателем, т.е. самоадаптирующаяся система будет вести себя в целом как вероятностная. Это – система G на рис. 13, содержащая в качестве своей подсистемы самоадаптирующуюся систему F. Согласно И.Пригожину, полное приращение энтропии в любой системе представимо в виде суммы dS = deS + diS, где deS – поток энтропии, возникающий в результате обмена системы с внешней средой, а  diS – энтропия, производимая внутри системы. Причем знак первого слагаемого может быть как положительным, так и отрицательным, знак второго – только положительным. В итоге в изолированной системе, т.е. при deS = 0, сумма dS = deS + diвсегда будет ³ 0[32].

Смысл самоадаптации заключается в том, что адаптер преобразует поступающую в извне (непосредственно из G) и образующуюся в ней самой энтропию в негэнтропию, выбрасывая все приращение энтропии за пределы F. То есть:

dS(F) = dSe(FG) + dSi(F) + dSe(AfG).

 

Рис. 13

Условием того, что самоадаптирующаяся система F функционирует нормально, не деградирует, является выполнение соотношения dS(F) £ 0, или {- dSe(AfG)} >dSe(FG) + dSi(F). Для внешнего наблюдателя, не знающего о существовании адаптеров, дело должно представляться таким образом, будто система F совершенно неупорядочена, находится на грани хаоса и прямо-таки извергает через границу между и G мощные потоки энтропии. Но наблюдатель, находящийся внутри системы F, наоборот, скажет, что в нарушение законов термодинамики и вопреки уравнению И.Пригожина в системе F появился внутренний источник отрицательной энтропии, или негэнтропии. Источником этим является адаптер Af.

Может при этом возникать ситуация, когда существует такая система G, которая выбрасывает в среду E поток энтропии, подчиняющийся термодинамическим и вероятностным законам. Иначе говоря, для внешнего наблюдателя ведет себя как обычная вероятностная система, ничем не выдающая присутствия внутри себя диссипативной структуры F. Изменение энтропии (без учета вклада, вносимого системой F) выражается формулой:

dS(G) = dSi(G) + dSe(EG),

где производство энтропии внутри системы GdSi(G), складывается из энтропии dSi(G-Af), производимой системой G естественным образом, по законам вероятности, без учета адаптера подсистемы F, и энтропии, поставляемой в нее адаптером подсистемы F (Af). Иначе говоря,

dS(G) = dSi(G-Af) + dSe(AfG) + dSe(EG).

Ясно, что для поддержания нормального, вероятностного функционирования система G должна располагать собственным адаптером Ag, компенсирующим энтропийный выброс адаптера своей подсистемы Af. Т.е. необходима ситуация, при которой к dSe(EG) добавится еще одно слагаемое, dSe(AgE), и тогда энтропийный обмен между G и E будет выражаться суммой dSe(EG) + dSe(AgE). При этом знак dSe(AgE) должен быть противоположным знаку dSe(AfG). Проще говоря, адаптер Ag должен поглощать энтропийный выброс, создаваемый адаптером Af.

Все происходит по известному правилу: чтобы скрыть нарушение закона от посторонних глаз, приходится снова нарушать закон. Следование вероятностным и термодинамическим законам реализуется через нарушение этих законов. И если компенсационное нарушение будет невозможным, если для системы F не найдется гиперсистемы G с собственным эффективным адаптером, то либо радикально изменится поток энтропии dSe(AfG) между адаптером Af и этой средой, либо катастрофа (или естественная деградация) F станет вопросом времени. Что и наблюдается сегодня в отношениях человечества с природой, если под природой понимать не окружающую человека среду, а систему, включающую и самого человека.

Собственно говоря, применительно к современному человеку выражение “окружающая среда” в привычном для нас понимании выглядит устаревшим. Всего полвека назад еще оправданно было, наверное, как это сделал В.Вернадский рассматривать ноосферу как часть биосферы, переработанную научной мыслью[33]. Тогда вполне корректным было представление об обществе, человечестве в целом как самоадаптирующейся подсистеме F (рис. 13), развивающейся во взаимодействии с системой большего, планетарного масштаба G. Средой же E для них была остальная часть Вселенной, поставлявшая необходимую для развития обеих солнечную радиацию, а может быть, и что-то еще.

Сегодня практически все, что служит средой обитания человека, переработано его научной мыслью. В том числе и человеческое тело, включая тончайшие механизмы собственной биологической наследственности. Биосфера, в основе своей, фактически превращена в ноосферу. Природа из среды превратилась в одну из подсистем человеческого сообщества. И если до недавнего времени адаптер Ag нашей среды обитания G как-то еще справлялся с потоком энтропии, выбрасываемым в нее адаптером Af человека, его общественной системы F, то теперь ситуация кардинально изменилась. Теперь мы все больше подходим к той грани, за которой уже человеческому адаптеру приходится компенсировать неблагоприятное обратное влияние изуродованной им бывшей биосферы. Это – принципиально иная ситуация и для политического управления, далеко не всеми политиками осознаваемая.

Так или иначе, но есть основания предположить, что законы статистики в чистом виде справедливы только для вероятностных объектов, к числу которых самоадаптирующиеся системы не относятся. Это означает, что если принцип хрупкости в таких системах и действует, то с того лишь момента, когда выходят из строя либо их механизмы самоадаптации, либо адаптеры гиперсистем.

Человек, животное, ЭВМ

Это можно сказать и о такой системе как человек, который, похоже, не более хрупок, чем простейшие живые организмы, и чем дальше, тем больше склонен полагать себя вершиной мироздания. Что же представляет он собой на самом деле? О ком мы говорим как о главном субъекте политики, идет ли речь об участии на уровне политических элит, массовых политических акций или неявки к избирательным урнам?

Можно не задаваться этим вопросом и сразу перейти к рассмотрению политических систем. Как обычно и делается. Но мы уже убедились, что конструктивный разговор о системах – это всегда разговор конкретный. Определив развитие системы как реализацию ее сущности, мы не можем двигаться дальше, не разобравшись в сущность общественных систем. Последние же, как известно, – это системы людей. И хотя взаимосвязь человека и общества не проста и опосредуется всеми большими и малыми социальными группами, в которые включен человек, он остается основным элементом системы, именуемой обществом. А значит, рассмотрение общественных проблем сквозь призму человеческого не является простой редукцией, сведением сложного к простому. Из наших рассуждений, изложенных выше, следует, что в человеческой сущности мы обнаружим и сущность общества.

Что в разговоре о политике не обойтись без понимания человеческой сущности, известно давно. В истории политической мысли и за последнее время предпринята не одна уже попытка вывести политический процесс из определенных представлений о природе человека. На этом построены, к примеру, все действительно анархистские концепции как индивидуалистического, так и коммунистического направления. Для первых он, прежде всего, – эгоист, и объединение людей – это “ферейн эгоистов”, образующийся оттого, что в одиночку человек не может реализовать свои эгоистические потребности. Для вторых объединение людей – это коммуна, которая возникает из их потребности жить сообща, быть друг другу полезными[34]. В противовес “системному фетишизму” – представлению о бездушных механизмах власти, в которых человек теряется как бесконечно малая величина, возникла политическая антропология – наука о “человеке политическом”[35].

Так кто же он, человек, прежде всего, – особь, примыкающая к себе подобным лишь по печальной необходимости, или “коллективное животное”, индивидуальное существование которого – неприятная ошибка природы, которую он стремится по возможности исправлять? А может быть, прав все-таки К.Маркс, видевший в человеке совокупность общественных отношений[36]?

Это – только одна из граней проблемы. Современная политическая наука высвечивает и много других. В.Кайтуков, апеллируя к работам М.Монтеня и Л.Гумилева, выводит логику исторической смены политических форм из эгоизма как сути человека и диктата как основной инварианты отношений между людьми[37]. В присущей человеку агрессии А.Назаретян ищет первопричину не только войн, но и морали, религии, милосердия[38]. Но сводится ли к этим основаниям все многообразие человеческих побуждений? И если уж все так просто, то не ближе ли к истине З.Фрейд, утверждавший, что за некоторыми исключениями “течение психических процессов автоматически регулируется принципом удовольствия”[39]? Не откажешь в логике и И.Ефимову, в исследовании политической истории исходящему из того, что внутренний смысл любого человеческого устремления – в расширении или сохранении царства “я – могу”[40]. Только всякое ли увеличение области “я могу” является действительным стимулом? Как быть с теми, кто “может, но не хочет?” И чем определяются границы области “я хочу”?

Вряд ли существует сегодня единое и бесспорное понимание человеческой сущности. Не следует ожидать решения этой проблемы и от настоящего исследования. Наша задача вполне конкретна: посмотреть на человека в системном и управленческом ракурсе. Не станем ничего отвергать: ведь сущность – понятие тоже относительное, во многом зависящее от того, с какой стороны на предмет посмотреть. Главное, чтобы точка зрения отвечала задачам и логике конкретного исследования.

А по нашей логике сущность и системное качество – понятия достаточно близкие. Значит, мы можем посмотреть на человеческую сущность как на некоторое качество, без которого, с одной стороны, человека не существует, и которым, с другой, ничто, кроме человека, не обладает.

Можно подойти к проблеме исторически и с позиций эволюционизма задаться вопросом: что отделяет любого человека от его предшественников? Можно встать на точку зрения креационистов, и тогда нас будет интересовать, чем человек отличается от своих ближайших в ряду биологических видов сородичей? Так или иначе, нам нужно найти, прежде всего, то качество, которое отличает человека от наиболее похожих на него представителей животного мира.

Одним из ответов на этот вопрос, лежащих на поверхности, будет – труд. “...В сфере приспособления к природе, – пишет, например, Л.Выготский, – обезьяну отделяет от человека отсутствие труда и связанного с ним господства над природой”[41]. И в самом деле, производительный труд, то есть производство орудий труда, – это то, что отличает человека, пожалуй, от всех других известных нам современных живых организмов. Но человек, который не работает, не трудится, – разве он воспринимается нами не как человек?

К тому же археологические находки позволяют историкам утверждать, что производственная деятельность появилась задолго до того, как возник человек[42]. Выходит, на протяжение, как минимум, полумиллиона лет сущность человека уже была, а его самого не было. Мог бы, кстати, не возникнуть и вовсе. Нисколько не подвергая ревизии материалистический тезис о том, что труд создал человека, необходимо все-таки признать, что предпосылка, пусть и необходимая, не есть еще сущность.

Можно принять точку зрения А.Опарина, выраженную формулой, вынесенной в заголовок его известной монографии: “Материя ® жизнь ® интеллект”[43]. Иными словами, интегративное качество системы, обозначаемой словом “человек”, определить как “интеллект”. Но само понятие интеллекта достаточно размыто. В результате этой неопределенности (а может быть, и по сути понятия) достаточно распространенным является суждение о наличии интеллекта, с одной стороны, у высших животных[44], с другой, – у электронно-вычислительных машин.

Соотношение сущностей человека и ЭВМ представляет для нас вторую сторону проблемы. Это в последнее время споры об отличии человека от созданной им ЭВМ и о возможности создания искусственного интеллекта поутихли. А еще совсем недавно проблема эта занимала многие умы, но так и осталась нерешенной. Приводились доводы и в пользу того, что по сути своей электронно-вычислительная машина действует по тем же принципам, что и человек[45], а некоторые исследователи даже ставили искусственный разум по уровню выше человеческого[46]. Существовало (да и сейчас существует) мнение, что для воспроизводства человеческого мозга надо просто сделать ЭВМ не из железок, а из высокоорганизованных белковых соединений. Но, пожалуй, одно из наиболее категоричных суждений в этой области принадлежит Н.Амосову, по мнению которого “любое техническое устройство можно считать разумным, если оно способно выделять, перерабатывать и выдавать информацию”[47].

Отличий тоже отмечалось немало – количество элементов (клеток мозга – и ламп, или полупроводников), потребление энергии, особенности функционирования и управления[48], вещественная основа и происхождение[49]. Но ни одно из них не может служить единым критерием, отделяющим человека одновременно и от высших животных, и от ЭВМ. Все они носят атрибутивный, не сущностный характер. Кроме того, сами эти подходы мало отвечают нашим задачам, не позволяет взглянуть на человека с интересующей нас стороны, в связи с политикой и управлением.

В соответствии же с нашей задачей мы должны поискать специфику человека в способе, которым он включен в цепочку взаимодействия, представленного на рис. 1: “факт ® образ ® цель ® новый факт”. При этом проблему вычленения человека из остального живого мира можно было бы и снять, согласившись определить сознание как “высший уровень психической активности человека”[50] и заявив, что животное сознанием не обладает. Нет у него, соответственно, ни образов, ни целей.

Но и это – не бесспорно. И повседневный опыт, и строгие экспериментальные данные дают основание говорить о том, что животные не только отражают внешний мир в форме идеальных образов, но и моделируют с их помощью будущую ситуацию[51]. А модель желаемого – это, собственно говоря, и есть цель. И если определить сознание как свойство материи отражать объективную реальность в идеальной форме, то придется признать, что сознание само по себе не является прерогативой человека.

Наиболее конструктивным критерием человека из числа тех, которые можно отнести к общепринятым, представляется речь, проще говоря – слово. “Именно отсутствие хотя бы зачатков речи в самом широком смысле этого слова, – считает Л.Выготский, – т.е. умения сделать знак, ввести вспомогательное психологическое средство, которое повсеместно отличает человеческое поведение и человеческую культуру, кладет грань между обезьяной и самым примитивным человеком”[52]. Экспериментальное обоснование этому дал И.Павлов, пришедший к выводу, что речевая функция представляет собой ту самую прибавку, “которую нужно принять, чтобы в общем виде представить себе и человеческую высшую нервную деятельность”[53].

Остановимся пока на этом критерии. Действительно, идеальное отражение в форме понятия, слова и благодаря слову – отражение связей между предметами и явлениями материального мира – на это способен только “Homo sapiens”. Язык, слово, мир понятий и через понятие – абстрактное мышление, – вот принципиальное отличие человека от животного, которое мало кто возьмется оспаривать.

Ну, а чего не может ЭВМ, так это – создать идеальный образ. Ее сфера – мир “понятий”, знаков. Она не способна чувствовать, она бездушна и потому не в состоянии постичь что-либо за пределами рационального.

Теперь мы можем, хотя бы предварительно, сформулировать искомую сущность, удовлетворяющую потребностям нашего исследования. В первом приближении будем рассматривать человека как существо, отражающее реальность в форме идеального образа с помощью двух каналов коммуникации: чувственного (ощущения) и рационального (рассудка), т.е. имеющее, согласно И.Павлову, две сигнальные системы.

Познание, желание, воля

Со словом связано появление у человека и других принципиальных отличий. Не всегда безусловно положительных. Первое вытекает из того, что слово есть абстракция. Обозначить им предмет, значит, во-первых, отстраниться от него, взглянуть со стороны, а во-вторых, увидеть только часть, вычленив ее из целого. Слово дистанцировало человека от окружающего и дало ему инструмент анализа. Но, к счастью, не утратил он и способности воспринимать предмет непосредственно, чувственно.

 

Рис. 14

В итоге у человека процесс отражения, если разложить его не по уровням восприятия, а по каналам коммуникации, приобретает двоякий характер (рис. 14). Возникающее в сознании отображение действительности является результатом синтеза информации, поступающей к человеку непосредственно, через органы чувств, и через то, что называют рассудком. Из ощущений в сознании непосредственно синтезируется целостный, нерасчлененный образ предмета, пополняемый по мере приобретения опыта (обозначен на рисунке как натуральный образ). Рассудок, в свою очередь, тот же предмет мысленно расчленяет, анализирует с тем, чтобы потом из частей воссоздать целое. Это уже – синтез, опосредованный предшествующим анализом, воспроизведение образа из частей, как бы его восстановление (соответствующий образ обозначен как восстановленный образ).

На завершающей стадии восстановленный образ соединяется с натуральным, чтобы породить более полное представление о предмете – его интегральный образ. У Г.Гегеля это восхождение от понятия к интегральному образу рассматривает как три ступени возвышения сознания до разума: рассудок, акт суждения и понимание в собственном смысле слова, “сама себя знающая истина, сам себя познающий разум”[54]. И наконец, сама эта истина – интегральный образ реальности, так же как натуральный и восстановленный образы, – становится, наравне с самой реальностью, объектами чувственного (непосредственный синтез) и рассудочного (анализ ® опосредованный синтез) отражения.

Многим ученым свойственно преувеличивать значение аналитических способностей человека. Это проявляется даже в общепринятой терминологии: исследователей обычно называют аналитиками, о синтезе вспоминают редко. Что же касается ощущений, то им отводится роль второстепенная, а то и вовсе негативная. “Познать целое, целостную систему, – считает, например, В.Афанасьев, – это значит отразить в сознании человека, в определенных понятиях и категориях, теориях его внутреннюю природу”[55]. Но Г.Гегель не случайно полагал, что отразить в понятиях, значит, – остановиться лишь на первой ступеньке сознания. На ней-то зачастую и остаются исследователи, почитая это за высшую научную добродетель.

Трудно удержаться от того, чтобы не напомнить в этой связи приведенный Г.Гегелем образный пример абстрактного мышления торговки, с негодованием обрушившейся на покупательницу, обнаружившую, что купленные ею яйца – тухлые. “Она мыслит абстрактно и все – от шляпки до чулок, с головы до пят, вкупе с папашей и остальной родней – подводит исключительно под то преступление, что та нашла ее яйца тухлыми. Все окрашивается в ее голове в цвет этих яиц”[56]. Гротеск, конечно, но по сути – верно. Слово, понятие, любая абстракция, с одной стороны, помогают нам постичь сущность предмета и логику взаимосвязей, а с другой, отражают лишь одну из многочисленных его сторон. Даже такой рационалист, как И.Кант, различавший познание чувственное и рассудочное, не считал какое-либо из них для человека приоритетным[57].

Можно заметить, как с развитием аналитических возможностей люди в значительной своей части утрачивают способность объемного непосредственного восприятия действительности и оказывается в плену у мозаичных представлений, поставляемых им рассудком. Для них давний спор между физиками и лириками разрешается не в пользу последних. Но когда от человека ждут выполнения функций, предъявляющих повышенные требования к адекватности восприятия, предпочтение отдается, как правило, все-таки не аналитикам. Вот в чем видится главная причина, по которой ученые исключительно редко проявляют удовлетворительные способности в практике управления и оказываются в роли пользующихся признанием политиков.

Участие рассудка, научного аппарата в эвристической компоненте взаимодействия человека с окружающим миром необходимо, но в отрыве от непосредственного восприятия неизбежно вводит его в заблуждение. Еще менее однозначна его роль, когда деятельность носит больше прагматический характер, когда целью становится не познание, а управление, воздействие на среду. Вряд ли достигнет больших спортивных результатов хоккеист, которому перед воротами противника требуется размышление. И дело не только в скорости реакции. Можно было бы согласиться с В.Афанасьевым в том, что “...восстановление системы в ее целостности  посредством синтеза несравненно более точно,  нежели первоначальное о ней представление,  данное в непосредственном, живом созерцании”[58]. Но с одной лишь оговоркой: если речь идет о синтезе рассудочного и чувственно-наглядного образов как равнозначимых компонент.

К сожалению, последний чаще пребывает у исследователей на положении пасынка, как “самое общее и бедное знание о системе”[59]. В итоге преобладает ориентация на восстановленный образ, сшитый абстрактной логикой из абстрактных понятий, настолько же обедненный, проигрывающий натуральному, насколько обеднено восстановленное из порошка молоко.

Примечательное признание сделал в одной из своих книг писатель-летчик Р.Бах, – “физик” и “лирик” одновременно. “Самое трудное, когда пишешь, – считает он, – это, сидя за пишущей машинкой и думая как можно меньше, позволить рассказу писаться самому. Это происходит снова и снова, и новичок понимает: когда начинаешь ломать голову над идеями и замедлять темп, то начинаешь писать все хуже и хуже”[60]. Думать как можно меньше! Но до этого надо хорошенько подумать. И тогда наступает акт настоящего творчества, – с того лишь момента, когда в сознании человека сформировался объемный и достаточно отчетливый образ реального явления. Тогда непосредственным объектом описания становится уже не внешний предмет, а сам этот образ. И уже дело техники – переложить его на язык понятий.

На этом, видимо, основана интуиция. Человек осмысливает, постигает предмет исходя не из него непосредственно, а из совокупности собственных представлений, осознанных и неосознанных, возникших из прежнего опыта и накопленных знаний. Ему необходимо при этом сосредоточиться больше на себе самом, нежели на постигаемом. И только с задействованием этого механизма начинается акт настоящего творчества. В том числе и в точных науках[61].

Дав человеку возможность посмотреть на мир со стороны, слово рано или поздно должно было отстранить его и от него самого, сделав предметом собственного внимания и изучения. Когда человек начинает использовать свою способность к анализу для постижения собственного Я, когда слово становится для него инструментом общения не только с другими людьми, но и с самим собой, – тогда человек начинает осознавать себя как существо, отдельное от общины: он приобретает качество личности.

 С осознания и осмысления собственного Я начинается личность. Образ Я тоже формируется по двум каналам – через ощущения и рассудок. Но слову в этом случае приходится труднее: если с другими объектами человек соприкасается от случая к случаю, то себя-то он ощущает ежесекундно. И ежесекундно выясняет, что внешние условия не вполне соответствуют его внутренней сущности.

Вот где видится главный побудительный мотив всех человеческих устремлений – в несоответствии между тем, что представляет он собой в своем сознании по сути и собственным конкретным существованием. Между двумя интегральными образами Я – родовым rи Я актуальным а). Область, очерченная неравенством Яr ¹ Яа, и является той областью “я хочу”, в пределах которой возможность расширения границ “я могу” стимулирует действие.

Это означает, что слово, давшее человеку возможность взглянуть на себя со стороны и сопоставить собственную сущность со своим конкретным существованием, породило еще одно качество, присущее лишь человеку, но уже не всякому, а личности. Человек обрел волю, а вместе с ней – способность особым, специфическим образом включиться в цепочку “факт ® образ ® цель ® новый факт” (рис. 1) уже не только на стадии эвристической (“факт ® образ”), но и прагматической (“цель ® новый факт”). Человек превратился в сознательного субъекта управления, человека волющего. Причем во всяком его действии по преобразованию среды он выступает, в конечном счете, и его субъектом, и объектом а), и конечной целью r). Нетрудно при этом заметить, что формула Яа Яrпредставляет собой одновременно формулу и личной свободы, и цели, и высшей точки развития человека как формула реализованной сущности. Так уж человек устроен, что целью его устремлений, осознанной или неосознанной, являются развитие и свобода.

Степень осознания как внешней реальности, так и собственной сущности, может быть различной. Полным осознание интегрального образа собственной сущности не бывает, по-видимому, никогда. Значительная часть человеческого Я существует за пределами осознанного. Этот давно уже установленный эмпирический факт нашел отражение в ставших привычными терминах “подсознательное”, “бессознательное”, “предсознательное” и т.п. Тем самым определено и место, отведенное  неосознанному как бы “по умолчанию”, – очень близко к сознанию (под, пред, над), но все-таки за его пределами. Что вряд ли оправданно. И представляется принципиально важным договориться, что относить к сознанию, а что – нет.

В психологии принято разграничивать деятельность мозга на осознаваемую и неосознаваемую. При этом к неосознаваемой сфере относят как безусловные рефлексы (досознательное), явно выходящие за пределы сознания, так и “все то, что было осознаваемым или может стать осознаваемым в определенных условиях”[62] (подсознательное). Для психологов такая классификация, наверное, имеет смысл. Но можно ли считать, что граница, прочерченная между осознаваемым и неосознаваемым, позволяет вычленить интересующую нас сферу сознания?

Думается, нет. Имеющееся здесь рассогласование подмечено и рассмотрено еще З.Фрейдом, который не придал ей, правда, особого значения. Из двух предложенных им самим вариантов термина, отражающего фактически сферу пересечения сознательного и неосознаваемого – “бессознательное сознание” и “бессознательное психическое” – он отдает предпочтение второму[63]. Более последователен в этом отношении Э.Фромм. “Не существует, – уточняет он, – таких вещей, как “сознательное” и “бессознательное”. Имеются уровни отдавания себе отчета, осознания и неосознания”[64].

Наверное, имеет все-таки смысл отделить рефлекторную, действительно бессознательную, не связанную с участием сознания деятельность – такую как пищеварение, регулирование температуры и кровяного давления, – от сознательной, но не осознаваемой человеком. Будем исходить из того, что интегральный образ реальных предметов существует в сознании, занимая в нем две ниши: сферы сознательного осознаваемого и сознательного неосознаваемого.

Граница между этими двумя нишами не является непроходимой. На ее преодолении специализируются психиатры, помогая человеку что-то извлечь из сознательного неосознаваемого, а что-то, наоборот, туда вытеснить. На том же основано и манипулирование сознанием, индивидуальным и массовым. Вытеснение дает человеку суррогат свободы, когда он не имеет возможности изменить свое действительное положение и привести Яа в соответствие с собственной сущностью, с Яr, и вытесняет из сферы осознаваемого ту часть своей родовой сущности, которая слишком резко контрастирует с реальностью. Обратный процесс – назовем его извлечением – можно отождествить с самопознанием. Как и всякое познание, по своему результату оно, к сожалению, не всегда бывает адекватным. На одностороннем извлечении из неосознаваемого сознательного вытесненных туда ранее атавистических компонентах Я построены многие технологии психологической обработки населения, применяемые сегодня ради достижения политических целей.

Перед каждым человеком лежат два пути обретения чувства свободы: вытеснение и преобразование внешнего мира, управление. Каждый выбирает оба. Но в различной пропорции. В политике и управлении доминируют те, кто предпочитает второй путь. Этим людям, по крайней мере, хватает мужества не прятать голову в песок. Другое дело, что конкретные цели и результаты зависят от того, насколько и какая именно часть человеческой сущности у данного политика оказалась в зоне вытеснения.

В то же время вытесненное не значит бездействующее. Сознательное неосознаваемое оказывает большое влияние и на мироощущение, и на поведение человека, но вклад этого влияния и степень использования заложенного здесь богатого потенциала зависит от воспитания и навыков. Известная восточная религиозная система дзен-буддизм оперирует понятием “пранджя”. Д.Судзуки охарактеризовал ее как “недвижимый двигатель, который бессознательно работает в поле сознания” и так описал его действие: “Когда мастер меча стоит перед своим противником, он не должен думать ни о противнике, ни о себе, ни о движениях меча своего врага... Удары наносит не человек, а меч, пребывающий во власти бессознательного”[65]. На Востоке к бессознательному (сознательному неосознаваемому) отношение серьезное. Рациональный Запад, напротив, доверяет больше осознаваемому.

Взглянув на себя как бы со стороны, человек не мог не увидеть, что отличается от других. Тем самым он абстрагировал себя и от себе подобных, взглянул со стороны и на них. С этого момента, по-видимому, и возникла проблема отношений  между человеком и человеком в том виде, в котором она существует по сей день. Ведь если Я – не Ты, то по отношению к тебе я могу то, чего не позволю по отношению к себе. С этого момента внутривидовая борьба между представителями “Homo sapiens” по коварству и жестокости превзошла все, что знал до сих пор живой мир. Данные антропологов подтверждают, что уже между ранними предлюдьми происходили столкновения с применением оружия[66].

Но слово не может принадлежать одному. Оно не может возникнуть иначе, чем из потребности обмена информацией и предполагает наличие, как минимум, двоих, им владеющих. Слово могло возникнуть только среди сплоченных, склонных к общежитию особей и не могло не способствовать упрочению их связи. На этот факт обратил внимание еще В.Соловьев. “Язык... не мог быть создан личностью одинокою,” – писал он. И делал, вывод, сходный с нашим, – что “общество есть не что иное, как объективно-осуществляемое содержание личности”[67].  Можно поэтому согласиться и с теми, кто видит отличительную черту человека в его коллективности, в том, что это существо общественное.

И в самом деле, те же антропологи скажут: систематическая взаимопомощь взрослых особей друг другу, особенно забота о больных и тем более умерших, принципиально отличает человека на всех стадиях его развития от всех его предшественников и других животных. Что же касается агрессивности первобытного человека по отношению к себе подобным, то многое свидетельствует о том, что она была направлена, главным образом, против “чужих”. Среди же “своих” единственной нормой, нарушение которой каралось смертью, был агамный запрет – половое табу внутри рода[68]. Человек и противопоставил себя другим людям, и продолжает идентифицировать себя с ними.

Отчуждающая сила слова не смогла преодолеть взаимную идентификацию, существовавшую между предлюдьми на чувственном уровне. Но его единящая сила стала дополнительным фактором взаимоидентификации как их обобществленная сущность. Сущность индивида и сущность рода оказались одинаковы – слово! Соединились вместе два интегрирующих воздействия – чувственное и рациональное. Их сумма перевесила, стремление быть вместе оказалось сильнее не только эгоизма и агрессии, но и тех ограничений, с которыми неизбежно сопряжено всякое совместное бытие: иначе ни одна общность долго бы не просуществовала.

Что сущность у всех людей одна, очевидно: на то она и сущность. Критерий развития, как мы его определили, можно поэтому выразить и равенством Я = Ты. Но теперь еще выясняется, что та же сущность и у общества – слово. Это значит, что критерий развития можно выразить и формулой Я = Мы. Не в убогом, разумеется, смысле “всем сестрам по серьгам”, а в киплинговом, вложенном писателем в уста Маугли: “Мы с тобой одной крови, ты – и я”. В том смысле, что ЯТы и Мы едины по сути. В том смысле, что благо и зло одинаково, что для Я,  что для Ты, что для Мы. А потому всякое добро и всякий вред по отношению к другому человеку и обществу в целом каждый способен ощущать так, будто испытывает их на себе. Изменения, влекущие за собой движение к такому равенству, и есть развитие.

При таком понимании человека и общества любое рассуждение, предполагающее существование одного без другого, лишается смысла. Не существовало, например, перехода “Человек ® человеческое общество”, который Р.Абдеев рассматривает как переход к системе более высокого порядка[69]. Обе эти системы возникли одновременно, и не существует человека вне общества точно также как не существует общества без человека. Другое дело, что область равенства, – грубо говоря, размеры общины, в пределах которой это равенство человеком осознается, – первоначально была невелика.

Отчуждение, идентичность, свобода

Мы можем, таким образом, сделать вывод, что стремление человека к собственной сущности неотделимо от преодоления дистанции, отделяющей его от других людей. Внутреннее рассогласование, порождаемое неравенством Яа ¹ Яr, носит, думается, фундаментальный характер и служит глубинным мотивом, к которому сходятся, в конечном счете, наши побуждения. Но в неравенстве Яа ¹ Яr заключены неравенства Я ¹ Ты и Я ¹ Мы. Все эти рассогласования воспринимаются как самоотчуждение, испытываемое нами как чувство несвободы. Мы свободны, когда можем все, что хотим, но хотим мы того, что позволяет нам быть в ладу с самими собой. Область “я хочу” совпадает, по сути, с областью несвободы, с областью самоотчуждения.

Этим вовсе не отрицаются иные подходы к пониманию свободы. Следует, по-видимому согласиться с Р.Ароном: универсального понятия свободы не существует[70]. Сам он различает три смысловых значения этого слова: “свобода от”, “свобода для” и “свобода планификаторов”, понимаемая им как “свобода строить коммунистическое общество”[71]. Последнее, надо полагать, отражает скорее идеологические пристрастия политолога, нежели научную истину. Но первые два подмечены очень точно. Рискнем ввести еще одно понятие свободы – как ощущения идентичности. В стремлении к идентичности видится наиболее глубинный мотив человеческого поведения.

Но движение к идентичности есть не что иное как преодоление рассогласования между Я родовым и актуальным, Яr и Яа. Иными словами, это – движение человека к собственной сущности. Но коли сущность человека и общества одна, то и движение к сущности того и другого мы вправе отождествить. А движение к сущности мы назвали развитием. Отсюда следует, во-первых, что развитие общества может быть измерено степенью самореализация человека. А во-вторых, что вектор глубинной мотивации человеческого поведения совпадает с вектором развития общества. Раскрепощение человека есть и условие, и мерило общественного прогресса.

Понятия свободы и развития прямо противоположны отчуждению человека во всех его проявлениях – от общества, от других людей, от себя самого. Мысль не новая, применительно к проблеме развития общества она хорошо разработана еще в философских работах К.Маркса[72]. На преодолении отчуждения от собственного Я построены фактически и восточные религиозные системы[73], и методы западных психоаналитиков[74].

За стремлением к общению с людьми и природой, свойственным человеку, стоит, по-видимому, потребность в обратном присвоении собственной сущности, идентификации с окружающим миром и через это – к самоидентификации, к гармонии с собой. Вот где, пожалуй, следует искать наиболее глубинные источники мотивации, очерчивающей границы того пространства “я хочу”, в которых только и имеет смысл логика И.Ефимова в отношении области “я могу”.

Проблема раскрепощения личности не столь проста, как это может выглядеть с точки зрения “я могу”. Простое, немедленное раскрепощение, осуществление “свободы воли” имело бы следствием реализацию не Я родового, а Я актуального, – человеческой сущности, искаженной реальными условиями бытия. Такая свобода способна лишь восстановить “всех против всех”. И потому свободу нельзя даровать. Она обретается человеком и человечеством в трудном и долгом процессе преодоления всеобщего отчуждения. Эту важную сторону проблемы специально анализирует А.Панарин. “Человеку необходимо совершить особое нравственное и интеллектуальное усилие, – в частности, отмечает он,  – чтобы в представителе другого племени узнать близкое ему “ты””[75]. Но совершив это усилие, идентифицировав себя с более широкой общностью, включающей и “другое племя”, человек как бы вырастает и сам, становится внутренне богаче и сильнее, присваивает сущность другого, не обедняя его. Этот процесс расширения поля идентичности и есть не что иное как процесс развития человека и общества.

Пришла пора уточнить, что обозначив сущность человека понятием “слово”, мы упрощения ради пошли на существенное ее обеднение. На самом деле слово не обладает монополией ни на обозначение реальных предметов, ни на хранение и передачу информации. Тысячелетиями человеком вырабатывалась сложная знаковая система, включающая в себя, помимо слова, число и нотный знак, мазок акварели и жест, детали туалета и математические символы... И почему слово, а не предложение, не рассказ? Все, созданное человеком, выполняет эту функцию. Вся совокупность духовных, социальных и материальных ценностей.

Иными словами, если у человека и общества и в самом деле единая сущность, то сущность эта – культура. Это – качество, которым не обладает ни животное, ни ЭВМ, ни пчелиный рой. И ребенок лишь по мере приобщения к ней превращается в наших глазах в полноценного человека. Недаром культуру рассматривают нередко как выражение “коллективного “я” определенного сообщества людей”[76]. В ней – источник идентичности. “Природа человека такова, что он не может не идентифицировать себя с определенной культурой, традицией, – отмечают те же авторы, – с нечто таким, чем он может гордиться, что делает человека таким, каков он есть”[77]. Но в ней и мощное разъединяющее начало. Коли моя культура есть моя сущность как человека, то человек иной культуры вроде бы как уже и не вполне человек. К нему не применимы в полной мере ни общечеловеческие заповеди религии, ни биологические запреты.

В биологическом смысле война, убийство человека человеком – это проявление нечасто встречающегося в природе переноса межвидовой борьбы вовнутрь вида. Причину, думается, бесполезно искать в генетическом коде человека. Дело не в его биологической природе и не в “дурной наследственности”. Популяциоцентристский инстинкт развит у человека неплохо. Но он подавляется в результате того, что носитель иной культуры воспринимается как представитель другого вида. В этом – причина, по которой применение правительствами “двойного стандарта” по отношению к “своим” и “чужим” воспринимается народами как норма. То, что неприемлемо по отношению к жителям штата Техас, вполне сойдет для Ирака. Только осознавший это в состоянии понять, сколь не проста и насколько актуальна сегодня проблема общечеловеческих ценностей.

Тем более трудно человеку причислить к кругу “своих” предметы природы, далекие от него по уровню развития, особенно если их не коснулась творческая рука сородича. Корень сложностей в отношениях между человеком и природой тоже видится в отчуждении рассудка, воспринимающего мир отстраненно, абстрактно, как внешнюю, противостоящую ему реальность. Но хотя в поиске сущности, понимаемой как интегративное качество человека и общества, мы сосредоточили внимание на их специфике, носителем этой сущности, культуры, является биологический индивид.

Человек и природа представляют собой единое целое. Осознание этого непреложного факта не только рассудком, а на уровне интегрального образа, как “сама себя знающая истина” у Г.Гегеля, – необходимое условие гармонизации их отношений. Радикальное примирение возможно лишь при условии, что человек вновь идентифицирует себя не только с себе подобными, но и с окружающим миром. В этом же – и условие его самоидентификации, преодоление отчуждения от самого себя, от собственной сущности. В равенстве Яr = Яа или, что то же,  Я = Ты = Мы заключено также равенство человека и природы.

Поведение человека как существа биологического “программируется” его генетическим кодом. И точно так же “код” его поведение как существа, качественно отличающегося от всех других живых организмов, зафиксирован в том, что мы называем культурой. Эта аналогия, послужившая одной из посылок, на которых построил свою концепцию политики Т.Парсонс[78], представляется принципиально важной для понимания проблемы развития человека и общества. Ведь всякое несоответствие между “требованиями” двух генетических кодов, биологического и социального, не может не восприниматься человеком как источник внутреннего напряжения, порождает самоотчуждение.

В стремлении к преодолению этого отчуждения видится главный источник неистребимого антропоморфизма в восприятии человеком окружающего мира, “очеловечения” природы, наделения живых и неживых предметов элементами человеческой психики. Так проявляется естественная потребность в расширении поля идентичности, стремление к свободе в отношениях человека и природы как равенства Я = Природа. Оно иррационально и конечно же, как правильно подмечено, несовместимо с научным мировоззрением[79]. Но тем хуже для научного мировоззрения, если оно абсолютизирует рассудочный канал отражения и игнорирует чувственный. Свобода – это состояние, прежде всего души, а не рассудка.

Расширение поля идентичности тождественно развитию человека и общества. Используя гегелевскую терминологию можно сказать, что это – процесс снятия противоположности между тезисом – животной идентичностью предчеловека – и антитезисом – отчужденным состоянием личности. Сегодня человечество в целом – не только Россия – подошло к границе системного гомеостазиса и оказалось в зоне бифуркации. Либо снятие совершится, и это будет величайшая в истории человека революция, диалектический скачек, в итоге которого человека в привычном для нас смысле, как человека отчужденного, не станет, и в старой оболочке сформируется новое существо, идентичное себе и окружающему миру. Либо не станет уже и самой оболочки.

Всякую политику можно оценивать по тому, способствует ли она этому процессу или идет с ним вразрез. И результаты ее неплохо поддаются измерению. Человеку, идентичному себе, не придет, к примеру, в голову мысль о самоубийстве. Человек, идентифицирующий себя с другим, не нанесет ему вред и не пойдет на преступление против личности. Точно так же у человека неотчужденного не поднимется рука против общества и природы, а у общества – против человека. И по статистике самоубийств, преступлений и тюрем, по массовости “зеленого” движения и другим вполне измеримым показателям мы можем весьма достоверно судить, куда мы движемся и что нас ждет впереди.

На земле сформировалось немало типов культуры. Но можно, наверное, считать общепризнанным наличие принципиальных различий между культурой Востока и Запада. Обратившись к рис. 14, мы обнаружим, откуда берется различие. Восточный тип культуры основан на доминировании ощущений (рис. 14), западный – рассудка. Отсюда – более отчетливое проявление в западном человеке всего, что связано с абстракцией и словом: рациональность, аналитичность, отстраненное восприятие окружающего. Человек здесь смотрит на мир и познает его как бы со стороны. На Востоке же все иначе. Там где Запад рационален, Восток – чувственен. Восточный тип познания – через слияние с предметом и образом, возникающим в сознании. А потому человек на Западе более отчужден.

Сравнивая строки двух поэтов Востока и Запада, Басё и Теннисона, об одном предмете – цветке, – Д.Судзуки подмечает: “Теннисон срывает цветок.., смотрит на него, наверное, внимательно... Басё не срывает цветка. Он просто на него смотрит и погружен в размышления... Басё не является более сторонним наблюдателем, но сам цветок осознает себя, молчаливо и красноречиво себя выражает... У Теннисона... все сводится к интеллекту, это типично западная ментальность... Он должен что-то говорить, должен отвлекаться от своего конкретного опыта или его интеллектуализировать”[80]. Гегелевские тезис и антитезис воплотились здесь в конкретные географические понятия.

Так не предопределился ли особый, евразийский менталитет России в том числе и ее срединным положением? Не представляет ли он собой сплав азиатской чувственности и западного рационализма? И не в том ли историческая миссия России, чтобы стать снятием, отрицанием отрицания, которое единственно и может стать конструктивным ответом человечества на вызов истории? Тогда, возможно, не устарела мысль Л.Карсавина, еще в 20-е годы связывавшего с судьбами России “и судьбы вновь осознающих себя азиатских культур и выход европейской культуры из переживаемого ею индивидуалистического кризиса, выход или смерть”[81].

В условиях кризиса не так уж много простора для оптимизма. Такого рода условия поучительны, однако, обилием уникального эмпирического материала. Практика поставляет и такие примечательные примеры социальной идентичности и отчуждения, которые прежде не привлекли бы особого внимания. Появились, например, политики и политологи, рассуждающие о России как о больной стране, о ее помраченном сознании[82], – неважно, идет ли речь о “помрачении” большевизмом или рынком.

Появление этих наглядных примеров крайнего отчуждения, – когда человек смотрит на собственное общество глазами не просто постороннего, но судьи, врача-психопатолога, – не являются, разумеется, вестниками развития. Но тот факт, что подобные идеи не получают широкого распространения, а такого рода политики – ощутимой поддержки среди населения, – верный признак того, что общество наше, несмотря ни на что, здоровье свое сохранило и способности развиваться не утратило.

Это не означает, разумеется, что светлое будущее России гарантировано, как и человечеству в целом. Подобно любой развивающейся системе, они могут сойти с дистанции преждевременно. Конкретный сценарий зависит от функционирования адаптеров, – в том числе и от механизмов политического управления, к рассмотрению которых мы, наконец, и перейдем.


 

 

[1] См.: Федорович С. Речь Создателя зафиксирована в человеческой ДНК // Общая газета. – 1995. – 13-19 июля.

[2] См.: Вернадский В.И. Антропоморфность человечества // Русский космизм: Антология философской мысли. – М., 1993. – С.289.

[3] См.: Там же. – С.290-291.

[4] См.: Назаретян А.П. Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры. – М., 1995. – С.98-102.

 [5] См., напр.: Хайнц Т. Творение или эволюция? – Чикаго, 1990. – С.44-46, 138-139; Моррис Г. Сотворение мира: научный подход. – Калифорния, 1990. – С.18-25.

[6] Имеется в виду соотношение Больцмана S = k lnP, где k – постоянная Больцмана,  а P – число способов, которыми можно получить любое заданное распределение N частиц, или мере неупорядоченности.

[7] См.: Больцман Л. О статье г-на Цермело “О механическом объяснении необратимых процессов” // Больцман Л. Избранные труды. – М., 1984.

[8] См.: Шредингер Э. Что такое жизнь с точки зрения физики? – М., 1947. – С.112.

[9] См.: Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой. – М., 1986. – С.54, 197-198.

[10] См.: Арнольд В. Теория катастроф. – М., 1990. – С.41-45.

[11] Шварценберг Р.-Ж. Политическая социология. В 3 ч. – Т.2. – М., 1992. – С.81.

[12] Там же. – С.76.

[13] См.: напр.: Бриллюэн Л. Наука и теория информации. – М., 1960. – С.201.

[14] См.: Абдеев Р.Ф. Философия информационной цивилизации. – М., 1994. – С.36.

[15] Абдеев Р.Ф. Философия информационной цивилизации. – М., 1994. – С.40.

[16] См.: Опарин А.И. Жизнь, ее природа, происхождение и развитие. – М., 1960. – С.13.

[17]  См.: Там же. – С.187.

[18] См., напр.: Абдеев Р.Ф. Философия информационной цивилизации. – М., 1994. – С.39.

[19] Переходы и катастрофы: опыт социально-экономического развития / Под ред. Ю.М.Осипова, И.Н.Шургалиной. – М., 1994. – С.16.

[20] См.: Parsons T. Politics and Social Structure. – N.Y. - London, 1969. – С.476.

[21] См.: Абдеев Р.Ф. Философия информационной цивилизации. – М., 1994. – С.144.

[22] Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой. – М., 1986. – С.182.

[23] См.: напр.: Дружинин Д.Л., Ванярхо В.Г. Синергетика и методология системных исследований // Системные исследования: Ежегодник, 1988. – М., 1989. – С.286.

[24] См.: Переходы и катастрофы: опыт социально-экономического развития /Под ред. Ю.М.Осипова, И.Н.Шургалиной. – М., 1994. – С.7.

[25] См., напр.: Моисеев Н.Н. Алгоритмы развития. – М., 1987. – С.42.

[26] Эшби У.Р. Конструкция мозга. – М., 1962. – С.98.

[27] Там же. – С.131.

[28] См.: Арнольд В.И. Теория катастроф. – М., 1990. – С.8.

[29] Осипов Ю.М. Опыт философии хозяйства. – М., 1990. – С.218.

[30] Левантовский Л.В. Особенности границы области устойчивости // Функциональный анализ и его приложения. – 1982. – Т.16. – Вып.1 – С.44-48.

[31] См.: Переходы и катастрофы: опыт социально-экономического развития /Под ред. Ю.М.Осипова, И.Н.Шургалиной. – М., 1994. – С.7.

[32] Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой. – М., 1986. – С.170-171.

[33] См.: Вернадский В.И. Научная мысль как планетное явление. – М., 1991. – С.40.

[34] См.: Боровой А. Общественные идеалы современного человечества: Либерализм. Социализм. Анархизм. – М., 1906. – С.49-56.

[35] См., напр.: Ильин В.В., Панарин А.С., Бадовский Д.В. Политическая антропология / Под. ред. В.В.Ильина. – М., 1995.

[36] См.: Маркс К. Тезисы о Фейербахе. – Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – 2-е изд. – Т.3. – С.3.

[37] См.: Кайтуков В.М. Эволюция диктата: Опыты психофизиологии истории. – М.                    

[38] См.: Назаретян А.П. Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры. (Синергетика социального прогресса). – М., 1995. – С.25.

[39] Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия // По ту сторону принципа удовольствия. – М., 1992. – С.201.

[40] См.: Ефимов И. Метаполитика: Наш выбор и история. – Л., 1991.

[41] Выготский Л.С., Лурия А.Р. Этюды из истории поведения: Обезьяна. Примитив. Ребенок. – М., 1993. – С.63.

[42] См., напр.: Семенов Ю.И. На заре человеческой истории. – М., 1989. – С.25.

[43] Опарин А.И. Материя ® жизнь ® интеллект. – М., 1977. – С.4.

[44] См., напр.: Выготский Л.С., Лурия А.Р. Этюды из истории поведения: Обезьяна. Примитив. Ребенок. – М., 1993. – С.56.

[45] Тьюринг А. Может ли машина мыслить? – М., 1960. – С.47.

[46] См., напр.: Финк Д. Вычислительные машины и человеческий разум. – М., 1967. – С.224.

[47] Амосов Н.М. Искусственный разум. – Киев, 1966. – С.122.

[48] См., напр.: Нейман Д.  Вычислительная машина и мозг // Кибернетический  сборник.  – М., 1960. – №1. – С.118.

[49] Опарин А.И. Жизнь, ее природа, происхождение и развитие. – М., 1960. – С.21, 32-33.

[50] Философский энциклопедический словарь /Гл. редакция: Л.Ф.Ильичев, П.Н.Федосеев, С.М.Ковалев, В.Г.Панов. – М., 1983. – С.622.

[51] См., напр.: Бернштейн Н. Новые линии развития в физиологии и их соотношение с кибернетикой // Философские вопросы физиологии высшей нервной деятельности в психологии. – М., 1963.

[52] Выготский Л.С., Лурия А.Р. Этюды из истории поведения: Обезьяна. Примитив. Ребенок. – М., 1993. – С.59.

[53] Павлов И.П. Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения животных): Сб. статей, докладов, лекций и речей. – 7-е изд. – М., 1951. – С.392.

[54] Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Т.3. – М., 1977. – С.310.

[55] Афанасьев В.Г. Общество: системность, познание и управление. – М., 1981. – С.17.

[56] Гегель Г.В.Ф.  Кто мыслит абстрактно? // Работы разных лет. В 2 т. – Т.1. – М., 1970. – С.393.

[57] См.: Кант И. О форме и началах мира чувственного и умопостигаемого /I. О форме и началах мира чувственного и умопостигаемого. II. Успехи метафизики. – СПб., 1910. – С.10.

[58] Афанасьев В.Г. Общество: системность, познание и управление. – М., 1981. – С.143.

[59] Там же. – С.181.

[60] Бах Р. Дар крыльев // Избранное. – Киев, 1993. – С.42.

[61] См., напр.: Вейль Г. О философии математики. – М. - Л., 1934.

[62] Симонов П.В. Мозг и творчество // Вопросы философии. – 1992. – №11. – С.6.

[63] См.: Фрейд З. Автобиография // По ту сторону принципа удовольствия. – М., 1992. – С.112.

[64] Фромм Э. Психоанализ и дзен-буддизм // Дзен-буддизм и психоанализ. – М., 1995. – С.44.

[65] Судзуки Д. Лекции о дзен-буддизме // Дзен-буддизм и психоанализ. – М., 1995. – С.108.

[66] См., напр.: Семенов Ю.И. На заре человеческой истории. – М., 1989. – С.74.

[67] См.: Соловьев В.С. Оправдание добра. Нравственная философия // Соч В 2 т. – Т.1. – М., 1990. – С.284.

[68] См.: Семенов Ю.И. Происхождение брака и семьи. – М., 1974. – С.59.

[69] Абдеев Р.Ф. Философия информационной цивилизации. – М., 1994. – С.301.

[70] Арон Р. Эссе о свободах: “Универсальной и единственной формулы свободы не существует” // Политические исследования. – 1996. – №1. – С.135.

[71] Там же. – С.132.

[72] См.: Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – 2-е изд. – Т.42. – С.86-127.

[73] См., напр.: Судзуки Д. Лекции о дзен-буддизме // Дзен-буддизм и психоанализ. – М.: Медиум, 1995; Шри Ауробиндо Гхош. Синтез йоги. – М., 1993.

[74] См., напр.: Менегетти А. Онтопсихологическая педагогика. – Пермь, 1993; Минделл А. Лидер как мастер единоборства (введение в психологию демократии). В 2 ч. – М., 1993.

[75] Панарин А.С. Философия политики . – М., 1994. – С.163.

[76] Политическая культура: теория и национальные модели /Гаджиев К.С., Гудименко Д.В., Каменская Г.В. и др. – М., 1994. – С.30.

[77] Там же. – С.33.

[78] См.: Parsons T. Politics and Social Structure. – N.Y. - London, 1969. – P.7.

[79] Философский энциклопедический словарь /Гл. редакция: Л.Ф.Ильичев, П.Н.Федосеев, С.М.Ковалев, В.Г.Панов. – М., 1983. - С.30.

[80] Судзуки Д. Лекции о дзен-буддизме // Дзен-буддизм и психоанализ. – М., 1995. – С.86-87.

[81] Карсавин Л. Основы политики  // Евразийство: Мысли о России. – Тверь, 1992. – С.11.

[82] См., напр.: Аксючиц В. Идеологическое помешательство // Независимая газета. – 1996. – 15 декабря.

 

 

ГЛАВА 3. ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА И УПРАВЛЕНИЕ ОБЩЕСТВОМ

 

Политическая система и ее компоненты

Государство, гражданское общество, политические режимы

Институты политического опосредования

Политические отношения и политическая культура

Функции и возможности политической системы

Человек в политической системе

 

 

 Политическая система и ее компоненты

Теперь нам предстоит от абстрактных рассуждений о системах перейти к проблеме немного более приземленной, – к рассмотрению одного из их видов: систем политических. Не станем претендовать на всесторонний анализ. Наша цель конкретна, и на пути к ней мы будем смотреть на все под тем углом зрения, который взят нами с самого начала: с точки зрения управления.

Понятие политической системы вошло в обиход и заняло устойчивые позиции в лексиконе ученых и политиков сравнительно недавно, в связи с радикальным расширением сферы, захватываемой политическими процессами. В ХХ веке государство утратило монопольное положение фактически единственного инструмента политики. В развитых странах оно оказалось опутанным сложной сетью институтов и отношений, которая структурировала его связи с гражданским обществом и обеспечила демократический характер публичной власти. Соответственно, появилась и потребность во всестороннем исследовании относительно нового явления.

В “молодости” понятия политической системы – одна из причин отсутствия устоявшегося, общепринятого подхода к его трактовке и применению. Наиболее распространенным является представление о ней как об инструменте, механизме принуждения, власти в социально значимых целях: интеграции и адаптации общества, реализации социально-классовых интересов и других[1]. Тем самым на политическую систему переносится понятие государства. Правомерно ли это? Д.Истон рассматривает политическую систему как механизм преобразования идущих от общества (среды) социальных импульсов в политические решения и действия[2]. Но что отнести к механизму, а что – к окружающей его социальной среде? И наконец, почему именно система, а не просто – политическая организация или политический механизм?

Удовлетворимся сказанным как иллюстрацией отсутствия единства и в понимании политических систем. В сравнительный анализ и систематизацию имеющихся подходов углубляться не станем. Это сделано другими авторами[3] и в наши задачи непосредственно не входит. Будем идти своим путем – через системное качество, которое поможет нам отличить и систему, и ее элементы.

Выше мы определили политику как реализацию политической власти и отношения по поводу этой власти. В самом деле, политика и политическая власть неотделимы. И понятие политической системы мы употребляем только при условии, что эта власть присутствует. Даже там, где мы находим элементы политической конструкции, о политической системе речи не идет, если совокупность этих элементов не порождает политическую власть. Существуют, например, международные политические организации, в том числе глобальная и влиятельная Организация Объединенных Наций. Но политической власти мирового масштаба не существует, – не существует и мировая политическая система.

Мы явно не погрешим против истины, если скажем, что интегративным качеством политической системы, а значит, и ее сущностью, является политическая власть. Тем самым еще раз утвердимся во мнении, что предмет политологии – политика – существенно связан с управлением, имеет отчетливо различимый управленческий ракурс и мы избрали верный путь: власть – понятие из инструментария теории управления.

Определив основной компонент, интегративное качество политической системы, мы можем вычленить и остальные два – совокупность элементов и соединяющие их отношения. Что касается второго, то независимо от состава элементов мы можем назвать их политическими отношениями. Элементная же основа зависит от точки зрения.

Мы должны расчленить политическую систему таким образом, чтобы получить ее структуру как системы управления. Это также может быть сделано не единственным способом. Естественные требования, которым должна удовлетворять совокупность элементов – это полнота и принадлежность к единому ряду. Кроме того, каждый из элементов политической системы должен быть причастен к политической власти – интегративному качеству этой системы.

При таком подходе становится актуальной классическая модель, предложенная Д.Истоном[4] (рис. 15). Она наглядна и представляет собой как бы “вывернутую” схему управления, изображенную на рис. 5. На первый план она выносит, однако, не субъект и объект, а взаимозависимость между воздействием политической системы на общество (“решения” и “действия”) и обратной реакцией общества, положительной (“поддержка”) или негативной (“требования”).

 

Рис. 15

Можно заметить принципиальное отличие между этими схемами: место объекта, изображенного на рис. 5, здесь занимает среда, т.е. дополняющая политическую систему часть гиперсистемы, общества. Иными словами, у Д.Истона политическая система управляет средой. Это – наглядный пример технократизма в системном подходе к анализу социальных (самоорганизующихся) объектов, о котором шла речь в первой главе. Общество, выступающее в качестве гиперсистемы, поделено на две части и фактически отождествлено с системой управления. В управляемую подсистему, среду, попадает при этом все, что находится вне зоны политики. Значит, и механизмы стихийной самоорганизации тоже. Так что желающие порассуждать об идейных истоках тоталитаризма имеют все основания обратить свои взоры на западную политическую науку.

Мы же вернемся к исследуемой проблеме. Суть образования политической системы состоит в появлении разнообразных институтов, между которыми оказываются распределенными функции принятия решений, обязательных для членов общества, и их осуществления, – функции, до того всецело принадлежавшие государству. Представляется поэтому оправданным рассмотрение политической системы в институциональном разрезе. Это отвечает и задачам исследования проблем политического управления, через эти институты осуществляемого. Так что для нашего случая определим политическую систему как совокупность институтов, соединенных отношениями, порождающими политическую власть и приобщающими к ней каждый из этих институтов.

Государство, гражданское общество, политические режимы

Стержнем и основной предпосылкой политической системы является государство. Оно – главный источник, олицетворение политической власти. Без него утратила бы смысл всякая политическая деятельность. Оно же представляет собой главную компоненту действующего в общественной системе механизма управления[5].

Не станем останавливаться на классификации представлений о государстве: это уже сделано в специальной литературе[6]. Отметим лишь, что суть государства, его назначение, типология и многие другие аспекты наглядно раскрываются в его взаимоотношениях с гражданским обществом. И не случайно: государство и гражданское общество существуют как две стороны противоположности, вне которой не может быть понято ни то, ни другое. В них заключены два противоположных механизма консолидации населения. Гражданское общество скреплено сложным переплетением свободно реализуемых частных интересов. Государство же – политическим принуждением.

Среди отечественных политологов стало само собой разумеющимся рассуждать об отсутствии в нашей стране до недавнего прошлого гражданского общества и начале его формирования с конца 90-х годов[7].  Но это то же, что отождествить все общество с государственным механизмом. Это абсолютизация одной из сторон противоположности, реально существующей в любом современном обществе, тесно связанная с односторонним пониманием тоталитаризма как режима, при котором контроль политической власти над обществом становится всеобъемлющим[8]. Такого в жизни не бывает. То, что хорошо работает в пропагандистских целях, не всегда отражает реальную ситуацию: даже в самом растоталитарном государстве людей объединяют не только цепи.

Речь может идти о более или менее развитой структуре, формах существования, уровне развития гражданского общества, но не о его наличии или отсутствии при наличии государства. Упразднить их можно только одновременно, и не через тотальное огосударствление, а через растворение государства в гражданском обществе, создание безгосударственного общественного строя. Появление и развитие политической системы, возможно, и есть начало этого пути.

В менее идеологизированной западной политической науке существуют различные точки зрения на соотношение государства и гражданского общества, в том числе и получившая распространение в нашей стране. Но практически все согласны в том, что это – две различные и даже противостоящие друг другу сферы[9]. Противоположности же одна без другой не существуют. Значит, повсюду, где есть государство, мы обнаружим и гражданское общество. Проблема в форме, а не факте его существования[10].

Гражданское общество и государство взаимосвязаны, взаимно дополняют друг друга. В гражданском обществе доминируют механизмы самоорганизации, в государстве – управления. Совокупность этих механизмов выполняет функции адаптера общественной системы. И в годы советской власти немало структур возникало именно как результат самоорганизации различных групп населения. Это – студенческие строительные отряды, туристские группы, различные действительно добровольные общества. Существовала и сфера неорганизованной реализации естественных интересов. Что-то из этого со временем в той или иной степени перемещалось в государственную сферу, которая, однако, никогда не перекрывала и не могла перекрыть всего многообразия человеческих отношений.

Разграничение государства и гражданского общества – важная и не тривиальная проблема. Для примера обратимся к одной из последних работ, в которой рассмотрены три типа их взаимоотношений: власти, управления и “клиентизма”. В первом случае “гражданское общество (или общество в целом, что в данном контексте равнозначно) представляется как совокупность подданных”[11]. Во втором их связывают отношения “не властвующих и подвластных, а управляющих и управляемых”[12]. В третьем “гражданское общество контактирует с государством... как совокупность клиентов определенных государственных организаций и учреждений”[13].

Одна из принципиальных неточностей подобного рода схем видится в смещении граней между государством и гражданским обществом. В первых двух случаях верно разграничены механизмы политического и технологического механизмов государственного управления. Но подданные как объект политического управления – это часть государства, а не гражданского общества. Иначе не было бы и повода для дискуссии о наличии или отсутствии гражданского общества в СССР: факт наличия “подданных” при советской власти не стал бы оспаривать никто. Гражданское общество – это сфера отношений, в которой объединение граждан свободно от политического принуждения.

А вот сферу реализуемого государством технологического управления следовало бы, хотя это и не бесспорно, отнести, вместе с управляющими и управляемыми, к гражданскому обществу. Здесь функции государства не являются собственно государственными и ничем, за исключением общенационального масштаба, не отличаются по сути от, например, управления производственного.

Что же касается третьего случая, то здесь есть свои тонкости, которые не следует, думается, упускать из виду. За пределами государственного управления, политического и технологического, тоже есть место управлению. Это – экономическое и криминальное принуждение, управление внутри общественных организаций и т.п. Поэтому было бы неправильно, во-первых, рассматривать гражданское общество только как сферу действия механизмов самоорганизации, а во вторых, идеализировать его как панацею от несвободы. “Совокупность клиентов определенных государственных организаций и учреждений” включает в себя и таких “клиентов”, отношения с которыми вряд ли доставляют удовольствие большинству.

Каждый из нас принадлежит и государству, и гражданскому обществу, а в рамках государства – и политической, и технологической компонентам управления. Каждый частью включен в систему политического соподчинения как Я актуальное (Яа), а частью участвует в общественных отношениях как величина, от государства и других политических институтов независимая (Яr). Соответственно, и государству приходится иметь дело не просто с винтиком, но с личностью, гражданином. Но и в гражданском обществе, в качестве величины независимой, участвует не только свободная личность, но и винтик. И отношения государства с гражданским обществом – это, в конечном счете, и отношения человека с самим собой, отношения между Яа и Яr.

Взаимоотношения между государством и гражданским обществом – это не отношения управления. Но как и управление, они складываются из двух противоположных воздействий. При наличии развитых и эффективных механизмов влияния гражданского общества на государство, их приоритете, обеспечивающем представительство и влияние в органах государственной власти широкого спектра имеющихся в гражданском обществе частных интересов, правомерно говорить о демократическом режимеВ отсутствие или неэффективности таких механизмов, когда налицо доминирующая роль государственного воздействия, возникает противоположный ему авторитарный режим.

Демократии нередко противопоставляют диктатуру и тоталитаризм, а фразы типа “от тоталитаризма к демократии” приобрели характер общего клише в лексиконе не только публицистов, но и ученых[14]. Строго говоря, это не отвечает смыслу данных понятий. Под диктаторским режимом естественно понимать жесткую власть, не останавливающуюся перед применением крайних форм насилия. Но применение политического насилия в любых его формах может осуществляться и на демократической основе. Практическое подтверждение подобной возможности – якобинская диктатура во Франции, первые годы советской власти. Да и многие примеры “политического урегулирования” конфликтов демократическими, по всеобщему признанию, режимами (Англии – в Ольстере, Франции – при подавлении студенческих волнений в 60-е годы и т.д.) свидетельствуют о том, что демократия и диктатура – понятия не абсолютно противоположные.

На самом деле в противоположность диктаторскому выступает не демократический, а либеральный режим, при котором государство ограничивается только самыми необходимыми и мягкими методами принуждения. И точно так же, как не исключена “демократическая диктатура”, возможен и “либеральный авторитаризм”. История России богата и такими примерами: монархии диктаторского и либерального толка чередовались в ней с удивительным постоянством. Да и “оттепель”, ознаменовавшая годы правления Н.Хрущева, может служить наглядным примером либерализации без заметных признаков демократизации.

Тоталитарный же режим предполагает тотальное, не имеющее разумного оправдания вмешательство государства в частную жизнь людей, в дела гражданского общества[15]. И снова трудно не признать, что тотально в частные интересы, которые должны регулироваться без постороннего вмешательства, можно вмешиваться и демократически. Такие примеры “нелиберальной”, “тотальной” демократии нетрудно найти в истории человечества[16]. Но и в наше время большинством голосов демократически избранных парламентов могут запрещаться аборты, ограничиваться права меньшинств по этническим признакам.

Именно то очевидное обстоятельство, что человеку безразлично, вмешиваются ли в его частную жизнь по произволу одного лица, монарха, или по результатам голосования многих, изначально ставило под сомнение преимущества демократии. “Свобода, – отмечал еще А.Токвиль, – являла себя людям в разные времена и в разных формах; она не связана исключительно с какой-либо одной формой социального устройства и встречается не только в демократических государствах. Поэтому она не может представлять собой отличительной черты демократической эпохи”[17]. Индивидуальная свобода, как противоположность закрепощенному состоянию человека в тоталитарном  государстве, не может служить отличительным признаком демократии.

Действительную противоположность тоталитаризму составляет система, при которой человек имеет максимум свободы и возможностей раскрываться как личность. Было бы правильнее говорить здесь о режиме гуманитарном, очеловеченном, предоставляющем простор развитию индивидуальности. О таком режиме, который предоставлял бы максимум возможностей для реализации человеческой сущности, при котором ситуация приближалась бы к той, что описывается равенствами Я = Яr = Яа; Я = Ты, Я = Мы.

Таким образом, любую политическую систему можно представить как образ в трехмерном пространстве политических режимов (рис. 16). Его проекция на одну из осей этого пространства (альтернатива “демократия « авторитаризм”) покажет при этом, что занимает доминирующие позиции и в какой мере: государство или гражданское общество (кто властвует). Проекция на другую ось (“либерализм « диктатура”) покажет способ реализации государственной власти (как властвует). И по проекции на третью (“гуманизм « тоталитаризм”) мы увидим ответ на вопрос о пределах этой власти (над чем властвует). В пространстве этом, по-видимому, не существует ни одной конечной точки, в которой общество в принципе оказаться не может.

 

Рис. 16

Нельзя не видеть, что демократическая диктатура и демократический тоталитаризм – режимы неустойчивые. Тотальное вмешательство в сферу частного интереса требует, как правило, особых мер принуждения, диктатуры. Значит, нужна сильная исполнительная власть с развитым репрессивным аппаратом, которая постоянно грозит выйти из-под демократического контроля и установить тем самым авторитарный режим. Проявления этой закономерности начинают накладывать отпечаток и на политический процесс в современной России.

Не будем столь однозначно, как это принято делать в последнее время, отдавать предпочтение одним или осуждать другие режимы. Ценностные критерии хороши скорее для публицистики и политической агитации, нежели для серьезного исследования. Дело не в том, какие лозунги кому-то сегодня больше по душе, а в том, при каком режиме в конкретных исторических условиях механизмы адаптации работают более эффективно. Столетиями феодальные режимы, – безусловно, авторитарные, нередко кровавые, – обеспечивали устойчивое развитие многим общественным системам и считались единственно справедливыми. Любое общество, вставшее перед угрозой выживанию, в условиях войны на уничтожение, либо перейдет на жесткие, мобилизационные формы управления, либо осуществит мечту некоторых синергетиков – станет абсолютно открытой, как система исчезнет. Оценивая исторический путь России, в том числе и в последнее столетие, не учитывать это обстоятельство тоже нельзя.

На самом деле проблема оптимального политического режима складывается из двух проблем – внешней и внутренней. Внешняя определяется агрессией среды, характером и интенсивностью внешнего воздействия (рис. 11), внутренняя – их соответствием возможностям границы и адаптера. Когда в обществе появляется ощущение, что возможностей стихийной компоненты адаптера и границы (рис. 4) становится недостаточно для переработки и отражения внешнего сигнала, в нем востребуются меры по повышению степени закрытости и наращиванию возможностей механизма управления. И наоборот.

Но повышение роли механизма управления неизменно дает два побочных эффекта. Первый: с расширением области управляемого оказываются задетыми механизмы стихийного саморегулирования. Рано или поздно они оказываются частично атрофированными, частично деформированными “разумным” вмешательством человека. Общество утрачивает способность самоорганизации.

Одновременно нарастает действие второго эффекта, связанного с работой принципа необходимого разнообразия. Искусственные организационные механизмы, формируемые человеком для расширения сферы управляемого, обладают неизмеримо меньшим разнообразием, нежели складывающиеся столетиями общественные структуры, подлежащие управлению. Сложнее и разнообразнее становится и сам человек. В результате государство, вставшее на путь мобилизации управленческих ресурсов, вынуждено для повышения эффективности управления принимать меры по снижению степени разнообразия в обществе и, в конечном счете, упрощения самих людей. Единая идеология, одна форма собственности, равенство в примитивно-уравнительном понимании. Все, что ослабляет механизм управления, подавляется либо вытесняется в область неосознаваемого. Иными словами, на этом пути смещение в сторону тоталитаризма неизбежно.

Но вытесненные знания, идеи, мнения не исчезают из сознания и рано или поздно извлекаются под влиянием условий существования или интеллектуального обмена. Да и оставаясь в неосознаваемом сознательном, они способны оказывать существенное влияние на политическое поведение человека. Поэтому длительное следование мобилизационным принципам управления, долгое существование авторитарных режимов в обществах, достигших определенного уровня разнообразия, невозможно.

Но и неадекватное “внедрение” демократии способно дать прямо противоположные результаты. Еще Платон увидел в демократии предпосылку тирании[18]. А Ф.Ницше еще в конце прошлого столетия написал слова, оказавшиеся пророческими: “Демократизация Европы есть в то же время недобровольное учреждение для взращивания тирана...”[19]. Для их реализации потребовалось полстолетия. Не завершится ли с таким же результатом и совершающееся под демократическими лозунгами преобразование России? На этот вопрос ответит будущее.

Представление о “соподчинении” государства и гражданского общества имеет принципиальное значение. Осознанно или нет, но одна часть ученых и политиков отводит главенствующую роль государству, другая – гражданскому обществу. Абстрактный, казалось бы, вопрос – “что первично?” – в политической практике всегда решается очень конкретно.

Государственность имеет тенденцию приобретать те формы и тот характер, которые соответствуют уровню развития и характеру гражданского общества. Государство обслуживает гражданское общество, а не наоборот. История России дала уже, кажется, достаточно эмпирического материала для того, чтобы сделать однозначный вывод: попытки идти вразрез с этим естественным соотношением, приводить гражданское общество в соответствие с идеями элит через механизм государственной власти неизменно имели разрушительные, в конечном счете, последствия и не давали искомого результата.

Классический пример – предпринятые в эпоху И.Сталина попытки ликвидировать классы и частную собственность “сверху”. Традиционного, индивидуального предпринимателя упразднить удалось. Но лишь затем, чтобы роль его перешла к государству – совокупному предпринимателю. Отношения собственности принципиально не изменились: просто государство монополизировало функцию работодателя. Возникла иная, превращенная форма частной собственности, субъектом которой стала бюрократическая корпорация. Произошло то, что и должно было произойти, что прекрасно видели и прогнозировали многие лидеры коммунистического движения еще в конце XIX века[20].

Направление трансформации социальной системы, намечаемой субъектом политического управления, должно соответствовать вектору развития, задаваемого механизмом ее самоорганизации. Мера величия политического деятеля определяется не красотой предлагаемых им социальных проектов, а способностью понять собственное общество и с помощью механизмов управления, в том числе и политического, направить усилия сограждан в русло, определяемое логикой его естественного развития. Иначе равнодействующая двух векторов может вывести на результат, весьма далекий и от замысла, и от того, что мы понимаем под развитием.

Нынешнее преобразование гражданского общества снова начато “сверху” и пока продолжается, в основном, под прессингом государства. Как водится в России, политика эта тоже получила глубокое научное обоснование. Суть его удачно сформулировал И.Левин: “Гражданское общество, – пишет он, суммируя смысл некоторых цитат, – неактуально, так как оно помеха с огромным трудом идущему возведению здания российской государственности – примерно так можно синтезировать суть этих и множества других публицистических и научных выступлений последнего времени”[21]. А обратившийся к истории А.Панарин делает невеселое обобщение, что в России “венцом переходной эпохи неизменно оказывается этатизм, выступающий то как партия порядка (реставрационный вариант), то как партия “проекта” (революционно-обновленческий вариант)”[22].

Нет в России того класса, по гегелевской терминологии – той корпорации гражданского общества, которая обеспечивала бы однозначную и достаточно мощную поддержку заявленному направлению реформ, сделала бы их процессом неполитического саморазвития. Здесь видится главная причина перманентной политической нестабильности и противоречивого хода экономических преобразований.

Но образовалась уже некая композиция организационных форм – партий, движений, неформальных объединений и групп – оказывающих поддержку либо сопротивление официальной политике государства. Появилась некая политическая сфера за пределами государственного механизма, от него относительно независимая. Появилась совокупность “промежуточных институтов власти”, которую А.Токвиль рассматривал как политическое общество[23], отличное от государства и общества гражданского. Поскольку термин этот применяется достаточно часто и сегодня, выясним, прежде чем двинуться дальше, как он соотносится с дихотомией “государство – гражданское общество”.

При всем разнообразии существующих подходов к трактовке понятий государства, гражданского общества и политического общества, а также их соотношения[24], можно сказать, что к политическому обществу относят те же элементы, что и к политической системе, по крайней мере, в ее институциональном аспекте. Получается нечто похожее на совокупность трех областей AB и C, изображенную на рис 17, где A – государство, B – политическое общество, а политическая система объединяет области A и B.

 

 

 

A

 

B

 

C

Рис. 17

Такое не очень конструктивное сочленение понятий имеет, разумеется свою логику: политическое общество выступает как бы в роли посредника между гражданским обществом и государством. Но введя в оборот понятие политической системы (A + B), мы должны назвать как-то и противостоящую ей логически область C. Учитывая, что государство (A) мы отнесли к политической системе, т.е. причислили его все-таки к институтам политическим, и область B – тоже в сфере политики, имеет смысл обозначить область C как расположенную за пределами политики, т.е. как неполитическое общество.

Тем самым на месте одной дихотомии мы получили две: “государство « гражданское общество” и “политическая система « неполитическое общество”. При этом гражданское общество и политическая система имеют область пересечения – политическое общество. В ней размещаются все политические институты, за исключением государства, которые опосредуют в нем интересы гражданского общества. С этой  точки зрения противопоставление политической системы и гражданского общества[25] представляется неправомерным. С образованием политической системы гражданское общество прирастает за счет общества политического, постепенно вытесняя государство из сферы политики.

Институты политического опосредования

Успех и результаты общественной трансформации России зависят не столько от желания и целей политической элиты, сколько от выбора такого пути, который обеспечил бы ей опору в гражданском обществе. Вот почему сегодня одной из наиболее актуальных проблем представляется формирование и задействование надежных механизмов, способных обеспечить подчинение государства контролю гражданского общества, – демократизация политической жизни. Речь идет, по сути, о структурировании гражданского общества и формировании в нем институтов, придающих его взаимодействию с государством легальные и организованные формы.

По уровню значимости среди такого рода институтов выделяются партии – общественные объединения единомышленников, создаваемые в целях завоевания и использования политической власти. Будучи, можно считать, общепринятым и по существу верным[26], такое определение является односторонним (как, впрочем, и любое определение). Оно сформулировано по П.Анохину – через цель создателя. Но цель субъективна, ее можно достичь или нет. Поэтому дополним этот взгляд иным, функциональным, через объективную роль в качестве элемента системы, в данном случае – политической.

 

Рис. 18

Эта роль известна. За всем многообразием выполняемых партиями функций[27] нетрудно увидеть главную: обеспечивать взаимосвязь между гражданским обществом и государством. Это – ее интегративное качество, ее сущность. Если она не реализуется, то можно ставить цель, можно регистрировать организацию в Минюсте, – но какая же это тогда партия?

Одним из важных способов реализации партией собственной сущности является установление взаимосвязи между корпорациями гражданского общества и группами депутатов в выборных органах власти. Решения парламентов, всегда представляющие собой форму компромисса между основными депутатскими группами, должны подкрепляться готовностью к аналогичному компромиссу в гражданском обществе.

Такую ситуацию и способны обеспечить партии, – в той, разумеется, мере, в которой они выражают интересы корпораций гражданского общества и пользуются влиянием в парламенте (рис. 18). И наоборот, население воспримет с пониманием самые непопулярные, казалось бы, решения парламента, если им будет обеспечена поддержка партий, пользующихся авторитетом в своих корпорациях.

Без таких партий решения законодателей повисают в воздухе, и их исполнение, установление какого бы то ни было порядка становится возможным только за счет особых мер принуждения. Законодатели встают перед необходимостью усиления исполнительной власти, которая затем их же и подминает. Так что если какая-то из корпораций (на рисунке – корпорация “2”) не представлена в парламенте, то это – не только ее проблема, но и проблема всего общества, которое заплатит за это смещением в сторону авторитаризма и диктатуры.

Особое место партии в политической системе и обществе в целом связано с тем, что она одновременно включена в структуру и государства, и гражданского общества. В той мере, в которой образование и деятельность партии является моментом самоорганизации, свободного волеизъявления граждан, она – элемент гражданского общества. В меру же своей включенности в механизм государственного управления (например, через парламентских представителей и фракции) партия интегрирована в государственную структуру.

Есть, разумеется, различие между партиями, представленными или не представленными в парламенте, появившимися в результате самоорганизации или по велению сверху. В зависимости от этого реальное положение партии смещается в сторону гражданского общества или государства. Но если некая организация, именуемая партией, принадлежит лишь одной из сторон противоположности “государство « гражданское общество”, – это лишь протопартия, которая партией может стать, а может и не стать.

Отсутствие эффективной партийной структуры является еще одной существенной причиной тех сложностей, которые переживает сегодня Россия. В трагической судьбе Верховного Совета, трудных отношениях нового парламента с исполнительной властью нашло проявление и отсутствие у законодателей надежной опоры в гражданском обществе. И только аналогичное затруднение исполнительной власти создает предпосылки для шаткого равновесия.

Но единомышленников объединяют не только партии. К тому же, за “единством мыслей” в партиях кроется, главным образом, единство более глубоких мотивов. Обычно единомышленники объединяются, максимум, в теоретические кружки, а мнениями можно обменяться за кружкой пива. Для того, чтобы от обмена мнениями перейти к действию, включиться в борьбу за власть, требуется нечто более серьезное. А именно – общий интерес. Поэтому, по сути дела, партии представляют собой частный случай групп интересов, если понимать под ними группы людей, “объединенных особыми связями взаимной заинтересованности или выгоды и в определенной мере осознающих это”[28].

Но по сложившейся традиции два эти понятия отделяют по отношению соответствующих институтов к власти. Группы интересов, в отличие от партий, на власть не претендуют, и далеко не все они и не всегда имеют отношение к политике. Не претендуют группы интересов, главным образом, и на то, чтобы выступать от имени других.

Отличают группы интересов, представляющие интересы своих членов внутри организации (например, общество филателистов), и выступающие в качестве посредников между индивидом и другими организациями, в том числе государством (профсоюзы, союзы предпринимателей и т.п.)[29]. В той мере, в которой группы интересов выступают посредниками между членами группы и государством, они становятся элементами политической системы.

Есть среди них и такие, для которых политическая функция является основной. Это – так называемые группы давления, лоббирующие свои интересы в институтах политической власти. Как считает, например, Р.-Ж.Шварценберг, группа давления возникает при наличии трех слагаемых: организованной группы, защиты интересов, давления на публичную власть[30].

Многие западные исследователи с тревогой отмечают рост влияния лоббистов, имеющих ряд существенных преимуществ перед партиями. В их числе:

- более высокая организованность и монополия на представительство;

- более локальный характер интересов и связанная с этим возможность действовать более радикально;

- финансовая мощь, использование которой не ограничена необходимостью отчитываться о расходах[31].

В современной России эти преимущества проявляются более наглядно и используются с особой эффективностью.

Если партии и группы давления можно рассматривать в качестве институтов, возникающих специально для реализации политических целей, для посредничества между гражданским обществом и государством, то функции других институтов политического опосредования не являются исключительно политическими. Это – средства массовой информации, профсоюзы и другие общественные объединения, трудовые коллективы и т.п. Все они по прямому своему назначению принадлежат, главным образом, неполитическому обществу и лишь в некоторых ситуациях, – обычно, когда власть не обеспечивает условий для их нормального функционирования, – институты эти “прорастают” в политическую систему, включаются в политический процесс.

Прямое назначение, например, средств массовой информации состоит в обеспечении информационного обмена между ячейками общества, создании в нем единого информационного пространства. СМИ соединяют между собой самые отдаленные и разнообразные по характеру клеточки неполитического общества единой информационной тканью, способствуют  идентификации человека в референтных группах и тем самым – формированию структуры гражданского общества. И в устойчивых социальных системах эта функция газет, телевидения, радиовещания доминирует. Место, отводимое ими политической информации, связи гражданского общества с государством, как правило, невелико.

Политизация же СМИ обусловлена, прежде всего, наличием в обществе информационных барьеров социального характера. А возникают они либо при подчинении средств массовой информации корпоративным интересам (в том числе интересам бюрократической корпорации), либо в условиях кризиса, возможных политических перемен, связанных, допустим, с парламентскими выборами, внесением существенных изменений в законодательство, конституцию и т.п. Это хорошо видно на примерах и Советского Союза, и современной России. В последнем случае СМИ не только активно участвуют в политическом процессе, но и пытаются вести самостоятельную политическую игру.

Недаром называют их “четвертой властью”. Ориентируясь на достаточно замкнутый круг читателей, каждое издание попадает под влияние своих “корпораций” и способно, с одной стороны, оказывать эффективное давление на государство в поддержку соответствующих корпоративных интересов, а с другой, формировать общественную поддержку политическим элитам и контрэлитам. Разумеется, когда средства массовой информации оказываются в тотальной зависимости от самого государства либо от элиты финансовой, их воздействие приобретает односторонний характер и утрачивает свойство обратной связи.

По смыслу своих задач неполитическому  обществу принадлежат и профсоюзы. Их назначение – отстаивать сугубо экономические корпоративные интересы людей труда. Характерен пример Великобритании, где функции тред-юнионов и лейбористской партии строго разграничены, и профсоюзы политической борьбы сторонятся. Но когда реализовать свою экономическую роль при данных политических условиях становится для профсоюзов невозможным и когда нет партии, которая взяла бы на себя политическую сторону дела, профсоюз также частью своей проникает в политическую систему. Так случилось в свое время с польской “Солидарностью”.

Особое место занимают профсоюзы в политической системе России. Здесь основным работодателем остается государство. От него же зависит заработок наемных работников негосударственных и полугосударственных предприятий, обслуживающих государственный заказ. Что же касается частных предпринимателей, то условия найма у них неизмеримо лучше, чем у государства. Поэтому на частных предприятиях профсоюзов, как правило, нет и в ближайшем будущем не предвидится. Зато все претензии экономического характера адресуются трудящимися государству, которое, в отличие от западных государств, выступает не в роли арбитра трудовых споров, а в роли ответчика. Это неизбежно переносит экономическую борьбу в плоскость политики, и профсоюзы врастают в политическую систему, выступают в несвойственной им роли.

Аналогично проявляют себя и трудовые коллективы. Они создаются для производства, для удовлетворения сугубо экономических интересов. И опять: когда государство оказывается неспособным создать условия для нормального функционирования производства или, тем более, препятствует этому и нет надежды на партии, коллективы выходят на политические митинги, объявляют политические стачки, создают параллельные органы власти. Тем самым они вторгаются в политическую систему.

История знает немало примеров, когда на активную роль в политической жизни претендует и церковь. По сути своей, церковь и государство разделены как стороны противоположности. Государство – это сфера несвободы. Именно оно, в первую очередь, ответственно за деформацию человеческой сущности как главный субъект принуждения. Человек государственный – это человек подневольный, Яa. Религия же, церковь удовлетворяют его ответной потребности в гармонии с самим собой, в примирении Яа и Яr, а значит, Я и ТыЯ и Мы. “Религия, – считал Н.Бердяев, – означает связь, и она может быть определена как преодоление одиночества, как выход из себя, из замкнутости, как обретение общности и родства”[32].

Неправы, думается, те, кто даже тотемизм принимает за религию, пусть и рудиментарную [33]. Тотемизм, как и  суеверие, имеет иные корни. Тотем представляет собой предметный символ общности, в нем человек компенсирует недостаток идентичности с родом. Суеверием компенсируется недостаток знания. Богу же человек, как верно подметил Л.Фейербах, отчуждает собственную нереализованную сущность. Основанием религии является Я родовое, государства же – Яактуальное.

Сама по себе, как сущность, духовная власть находится за пределами как гражданского общества, так и политической системы. Но в своих конкретных проявлениях она осуществляется людьми с их потребностями и интересами, а главное, идентифицирующими себя с обществом в целом. При этом церковь, с одной стороны, строит свое влияние на авторитете среди мирян, а с другой, во многом зависит от власти светской. В совокупности возникает много причин, по которым она не может оказаться в стороне от политики и либо освящает существующий режим, либо включается в противоборство.

Чаще, правда, случается первое, ибо церковь, по сути своей, – начало примиряющее. “Церковь, – справедливо отмечает Н.Бердяев, – лишь санкционировала то, что делали другие внецерковные и внехристианские силы, и не имела собственного идеала общества и государства”[34]. Это суждение справедливо в отношении не только православной, но и других конфессий. С самого начала церковь и государство были едины как отражение единства человеческого Я. И не случайно более чувственный Восток сохраняет это единство до сих пор.

Рациональный Запад первым разделил сферы влияния государства и церкви по свойственным им основаниям. Но даже с их отделением отношения между ними не прерываются. Пользуясь значительным моральным авторитетом, прежде всего, среди верующих, церковь и в настоящее время воздействует на многие стороны политического процесса. Общеизвестна степень политического влияния религиозных организаций в мусульманских странах. Велика была роль католической церкви в изменении политического строя в Польше в 80-е годы.

Сугубо политические функции выполняют только партии. Даже государство не только властвует, но и хозяйствует, хотя собственно государством делает его функция политической власти. Если предположить, что перспектива развития, далекая, по-видимому, для России, связана с сокращением объема политических функций в обществе, то одновременно последует и угасание партий.

Рассмотренные элементы политической системы проявляют себя в качестве ее подсистем на вертикальном разрезе общественной пирамиды. Их совокупность можно назвать институциональной структурой политической системы. На горизонтальных же срезах различного уровня обнаруживаются местные подсистемы, в той или иной мере воспроизводящие институциональную структуру политической системы всего общества и включенные отношениями соподчинения уже в другую, иерархическую структуру. Они сами представляют собой политические системы уменьшенных масштабов, характеризуемые тем меньшей самостоятельностью, чем сильнее их зависимость от верхних эшелонов власти.

Существуют иные подходы к определению элементов политической системы. Один лишь П.Шаран называет, как минимум, три совокупности элементов и компонентов:

- власть – интересы – политика – политическая культура;

- среда – коммуникация – выработка решений – политический результат;

- граждане – должностные лица – режим – территория[35].

Достаточно полное описание и классификация имеющихся подходов даны М.Анохиным[36].

В этом вопросе не существует и, по-видимому, не должно существовать единого подхода: выбор структуры зависит от конкретной задачи. Важно, чтобы совокупность элементов была полна, но не выходила за пределы системы, и чтобы все они принадлежали одной плоскости, выбор которой определяется целью исследования. Институциональная же и иерархическая структуры представляются предпочтительными при исследовании политических процессов в рамках управленческой политологии.

Политические отношения и политическая культура

Наряду с совокупностью входящих в нее элементов, политическая система включает в себя и соединяющие их политические отношения. Характер этих отношений соответствует типу политической системы, политическому режиму. Уровень развития демократии правомерно связывают, например, со степенью самоуправляемости, автономности подсистем политической системы.

Было бы, правда, упрощением видеть в самоуправлении, как это нередко бывает, имманентную характеристику или критерий демократии[37]. Достаточно вспомнить земства в царской России – сословный вариант территориального самоуправления в условиях авторитарного режима. Однако ограничения, накладываемые государством на деятельность таких подсистем как партии или административно-территориальные единицы, объективно требуют усиления исполнительной власти и прокладывают дорогу авторитаризму.

Лишь автономия, суверенитет государства, против чего выступал Н.Бердяев[38], его независимость от других элементов политической системы и тем самым от гражданского общества равнозначна бюрократизации, отрыву власти от нужд и запросов большинства граждан. Возникают политические отношения, присущие авторитарной системе: ограничение политических свобод, ослабление обратной связи, ликвидация или подчинение официальному государственному курсу политических институтов, политического общества в целом.

Чем сложнее и динамичнее процессы, в которые включена какая бы то ни было система, чем более высокой степенью разнообразия характеризуется самоуправляемая система, тем больше должно быть у нее степеней свободы для своевременного реагирования и адаптации к происходящим изменениям, сохранения устойчивости. Существует лишь одно решение этой проблемы: расширение самостоятельности подсистем в пределах жизнеспособности системы как целого. Для политических систем это означает ослабление диктата сверху, развитие самоуправления, в первую очередь регионального и местного, при одновременной демократизации управления, усилении обратной связи на всех уровнях и преодоление тем самым самоуправления государства.

Специфика отношений, связывающих между собой органы центральной власти, а также центр – с периферийными элементами иерархической структуры, дает еще один критерий классификации политических систем. Где расположен центр политической жизни и принимаются важнейшие политические решения (на рис. 6 – ЦПР)? Если в аппарате центральной исполнительной власти, то мы имеем дело с авторитарным режимом, если в парламенте – с демократическим. Когда центр политической жизни совмещен с центральными институтами, возникает унитарная система, распределен между центром общества в целом и региональными центрами власти – федерация; перемещен в региональные центры – конфедерация.

История не дала пока примеров устойчивого общественного устройства на конфедеративных началах[39]. Не были удачными и попытки создать государство, в котором на местах определялись бы функции и необходимые для их реализации права центра. Такие отношения, выстроенные последовательно “снизу до верху”, К.Маркс описал на примере Парижской коммуны[40], а В.Ленин охарактеризовал как демократический централизм[41]. Это и понималось изначально под социалистической демократией, предполагающей перемещение центра политической жизни в массы.

Политический процесс в современной России характеризуется неустойчивым состоянием, балансированием между всеми возможными положениями центра политической жизни. Попытки перенести его в представительные органы власти вступают в противоречие с нарастающей потребностью в “сильной руке”. А пока идет соответствующее “перетягивание каната”, о своих правах на центр политической жизни все активнее заявляют региональные органы власти и сами массы.

В этой ситуации радикальное повышение эффективности власти возможно, по-видимому, только при условии существенного сужения круга централизованных функций и концентрации усилий центра на их выполнении. Расширение функций и прав органов регионального и местного самоуправления, как это ни покажется парадоксальным, становится единственным способом усиления центральных органов власти и стабилизации политической системы нашего общества. Проблема лишь в готовности центра поделиться властью и способности остальных взять ответственность на себя.

Содержание политических отношений во многом определяется культурой субъектов политического действия и общества в целом. Одним из ее компонентов является политическая культура, которая несет в себе совокупность критериев, представлений о должном в политике, доминирующих в общественном, групповом и индивидуальном сознании. Критерии такого рода – это ориентирующие стереотипы общественного сознания, опосредующие политическую идею и мотивы политического поведения.

Преобладающее отношение к стереотипам сознания – высокомерно негативное, как к явлению иррациональному и лишающему человека индивидуальности. И в самом деле, основаны они, в значительной степени, на вере и авторитетах, их проявление бывает рефлекторным. С использованием стереотипов связано манипулирование общественным сознанием в политике. По мнению же В.Липпмана, политика вообще находится за пределами разума и “ни один истинный политик не рассматривает своих избирателей как разумные существа”[42].

Но без стереотипного восприятия речей и фактов не может быть ни общих оценок, ни коллективного поведения. Что же касается иррациональности, то не следует переоценивать и возможности рассудка. За стереотипами стоит общий для данной группы интегральный образ реальности, сплавленный из чувственного опыта и рассудочного знания всех предшествующих поколений. Общий в силу общности условий, его породивших. Можно относиться к ним как угодно, но без этих стереотипов не было бы и общества.

Политическая культура накладывает отпечаток на весь стиль политической жизни общества. Она существенным образом влияет на структуру политической системы в целом, отторгая или побуждая видоизменять те ее элементы, которые не вписываются в отвечающие ей параметры политических отношений. В ней содержится совокупность стереотипов, представляющих собой нормативную основу политических отношений. В этой совокупности должен содержаться минимум внутренних противоречий. Только при этом условии политическая система способна обрести устойчивость и эффективно обеспечивать устойчивое развитие всего общества.

Определений политической культуры не меньше, чем определений политики и политической системы. Их достаточно всесторонний анализ представлен А.Барциковским и И.Панькув, добавившими к имеющимся и свое – как системы моделей политической жизни. Но не само это определение, а сопутствующая ему метафора привлекает внимание. Авторы сравнили политическую культуру с вершиной айсберга, не пояснив, однако, достаточно определенно, что же является его основанием[43].

Думается, что айсберг этот – культура в целом. Иными словами, политическую культуру следует рассматривать как проявление культуры в политической сфере, как бы проекцию культуры на плоскость политики. Или, как определяют ее Г.Алмонд и С.Верба, “Политическая культура нации есть особое распределение образцов ориентации в отношении политических объектов среди представителей данной нации”[44]. Культура, представляющая собой одну из подсистем человека, в свою очередь, включает в себя политическую культуру в качестве одной из своих подсистем. Это, в частности, означает, что рассмотрение проблем политической культуры в отрыве от целого, от общей культуры человека, – занятие не слишком плодотворное.

Культуру же мы определили как сущность человека и общества. А это означает, что анализ конкретных политических и общественных систем вне учета феномена культуры не может породить ничего помимо абстрактных схем. Культура содержит во многом определяющие характер политического процесса стереотипы общественного сознания. Она же дает нам и критерий развития.

Историю человечества можно представить по-разному. Как смену цивилизаций или общественно-экономических формаций, как прогресс в области производства и технологий. Не без основания и О.Шпенглер представляет себе историю человечества как спектакль множества мощных культур[45]. Не следовало бы ломать копья по поводу истинности имеющихся подходов. Все они по-своему верны и отражают исторический процесс с той или иной стороны. Но вот сейчас и здесь, в России девяностых, на пути от “коммунизма” к “демократии”, – идем ли мы к расцвету или упадку?

Ответ может быть найден только в сфере культуры, поскольку именно здесь и только здесь мы можем по многим признакам понять, являются ли происходящие изменения движением к человеческой сущности, к равенству, выражаемому совокупностью уравнений Я = ЯЯ = ТыЯ = Мы, Я = Природа.

Исследуя психологические основания культуры, З.Фрейд пришел к выводу, что она “покоится на результатах вытеснения предшествующих поколений и... каждому новому поколению предстоит сохранять эту культуру путем таких же вытеснений”[46]. Похоже, что механизм формирования культуры в этом и состоит. А значит, именно в области, названной нами неосознаваемым сознательным, лежит основной пласт, в котором формируются оценки и побудительные мотивы человека. Это объясняет, в частности, почему бывают столь непродуктивными попытки социологов судить о настроениях людей и прогнозировать их поведение в политической сфере только на основе обращенных к рассудку анкет. Особенно в России, живущей больше чувством, но имеющей достаточно рассудка, чтобы чувства эти держать при себе.

Историю человечества можно рассматривать как процесс постепенного вытеснения идентичности с локальными группами – родом, этносом, сословием, конфессией, классом – и усвоения культурных ценностей все более широких социальных образований. На больших отрезках времени можно наблюдать неуклонное расширение поля идентичности человека. Предпосылками этого процесса могут выступать и расширение производственно-экономических взаимосвязей, и требования безопасности, и другие вполне материальные причины. Но сам процесс развития происходит именно в духовной сфере, в сфере культуры.

Здесь мы наблюдаем характерный для эволюции самоадаптирующихся систем более или менее последовательный процесс упорядочения, усложнения при одновременном повышении разнообразия. Вытесненные из сферы осознаваемого элементы более локальных, частных культур не утрачиваются и пополняют напластования ментальности. Замещают же их, первоначально во многом в сфере осознанного, элементы более общей культуры. Циркулируя между осознанным и неосознанным, трансформируясь под влиянием неосознанного, новые элементы усваиваются, пополняют интегральный образ Я, синтезирующий новые признаки идентичности со все более широким кругом Ты, более широкими сферами Мы. В этом и видится процесс развития человека и общества как систем.

Дезинтеграционные тенденции в России, явно обозначившиеся в продолжение распада СССР, являют собой наглядный пример обратного процесса. Последовательная дискредитация прежнего строя и созданного в советский период культурного слоя расчистила сферу осознанного. Хаотические попытки внедрить в сознание людей неадекватные российскому Я ценности западной культуры вперемешку с формальными усилиями по воскрешению образов забытого отечественного прошлого успеха не принесли. Потребность же в удержании идентичности востребовала извлечение сохранившихся в неосознаваемом сознательном образов локальной идентичности. Вспышка национализма была неизбежна, и мало кто возьмется трактовать ее как развитие, как движение вперед.

Функции и возможности политической системы

Существование какого бы то ни было управления, в том числе и государственного, а также политики и политических систем, может быть оправданным, если оно выполняет необходимые обществу функции. В политической науке центральные функции политических систем определяются как интеграция и адаптация[47], “интеграция общества и эффективность его деятельности по реализации общих целей”[48] и т.п. Все это очень близко по смыслу к тому, как мы определили центральную функцию системы управления: адаптация и развитие. Это еще раз подтверждает, что поиск общего в политике и управлении не является надуманным.

Не является надуманным и разведение понятий системы и псевдосистемы управления. Не только на практике, но и в теории политика не так уж редко воспринимается как самодостаточная, сама на себя работающая сфера. В этом случае мы получаем обоснование в качестве должного такой политической системы, целью которой является самосохранение вместо сохранения и адаптации общественной системы как целого.

Типичный пример такого подхода дает Г.Белов. “Исходные объективные требования к политической системе, – считает он, – состоят в обеспечении ее сохранности и стабильности. И функции суть все, что способствует ее самосохранению, результативности. И наоборот, все, что разрушает власть, суть дисфункции”[49]. Аналогичный подход демонстрирует и В.Пугачев, по мнению которого “главная цель политической системы – самосохранение”[50]. Нам же представляется существенным видеть отличие подобного рода структур от политических систем, выполняющих функцию сохранении и развитии общества в целом. По аналогии с псевдосистемами управления будем называть совокупности элементов, подобные политическим системам, но нацеленные на собственное самосохранение и саморазвитие, политическими псевдосистемами. А центральную функцию политических систем определим как адаптацию и развитие общества. Эта функция является стержневой в отношениях между политической системой и ее гиперсистемой, обществом в целом.

Существует и набор функций более низкого, подчиненного порядка, функций взаимодействия, посредством которых осуществляется главная функция. Можно условно разделить их, вслед за Д.Истоном, Т.Парсонсом, Г.Алмондом, на функции прямой и обратной связей, на выходе политической системы и на ее входе соответственно[51]. Согласно классификации Г.Алмонда и Д.Колемана, набор этот выглядит следующим образом:

А. “Функции входа

1. Политическая социализация и рекрутирование

2. Артикулирование интересов

3. Агрегирование интересов

4. Политическая коммуникация

В. Функции выхода

5. Выработка правил

6. Применение правил

7. Суждение о применении [adjudication] правил”[52].

Ниже мы рассмотрим эти функции немного подробнее. Пока же обратим внимание, что в функциях выхода можно увидеть модифицированное выражение совокупности общих для теории управления понятий – принятие решений, организация, регулирование, – обозначающих функции прямой связи, власти. В очередной раз мы обнаруживаем наличие общей предметной сферы и общность подходов политической науки и кибернетики.

Не все в предложенном Г.Алмондом и Д.Колеманом “меню” представляется бесспорным. Оно выводится из институциональной структуры политической системы[53]. И функции, например, выхода у него – это функции соответствующих ветвей власти в современной политической системе западного образца. Иными словами, содержание этих функций сводится к политической власти.

Но государство – не вся политическая система, а только одна из ее подсистем. Политическая власть не распространяется на гражданское общество, и отождествлять ее функции с функциями выхода политической системы представляется некорректным. С другой стороны, функции выхода политической системы не следует, думается, сводить к функциям государственного управления и управления вообще. Не всякие нормы принимаются обществом по чьему-то решению и применяются по принуждению. Судить же о результатах применения можно и безотносительно санкций. Было бы, к тому же, существенным упрощением ограничивать рассмотрение правил, вырабатываемых политической системой, юридическими нормами. Ее продуктом являются также нормы идеологические и нравственные, применение которых далеко не всегда обусловлено принуждением.

Небесспорен и набор предлагаемых Г.Алмондом и Д.Колеманом функций входа. Из наличия, к примеру, средств массовой информации не следует, думается, что политическая коммуникация может рассматриваться как функция входа политической системы. Коммуникацию принято рассматривать как двусторонний поток информации[54]. В этом смысле она является скорее атрибутом системы, обеспечивающим ей связь как с гиперсистемой, так и между подсистемами. Поэтому вряд ли имеет смысл рассматривать коммуникацию как функцию, тем более – односторонне, как функцию входа.

Тем не менее структура функций, предложенная Г.Алмондом и Д.Колеманом, дает продуктивную основу для рассмотрения политической системы в управленческом ракурсе и во взаимодействии со средой. Если не сводить понимание норм к их юридической компоненте, функции выхода политической системыдействительно можно представить как совокупность выработки, применения и контроля за соблюдением правил. Чем лучше эти правила соответствуют стереотипам общественного сознания, тем эффективнее и с меньшими затратами функционирует политическая система. Реакция же общественной среды, или обратная связь, возникает как результат формулирования различных интересов и их объединения вокруг пользующихся широкой поддержкой символов, лозунгов, программ. Функции входа, понимаемые как подфункции обратной связи, могут быть условно представлены как совокупность артикуляции и агрегирования.

Представляется важным отметить, что названные функции взаимодействия, в отличие от центральной, главной функции политических систем, являются их внутренними функциями. Выработка норм, их применение и контроль за их исполнением возможны только внутри систем, элементы которых связаны политическими отношениями. Все, на что распространяется действие норм политической системы, является ее неотъемлемой частью. Так же как человек, в той своей части, в которой он подвластен государству, является элементом государства, человеком государственным.

Выполнение политической системой присущих ей функций связано с наличием соответствующих возможностей. В специальной западной литературе воспроизводится более или менее устоявшийся набор возможностей (или способностей) политической системы[55], который выглядит достаточно естественным, но требует некоторых пояснений и структурирования.

Возможности политической системы определяются ее взаимодействием с неполитическим обществом, осуществлением прямой и обратной связей между ними. Вторая обеспечивает экстракционную, первая – регулирующую возможности.

Экстракционная возможность политической системы связана с ее способностью извлекать из гражданского общества природные и человеческие, интеллектуальные и физические ресурсы. Это – политическое рекрутирование (посредством выборов в органы представительной власти, привлечения на государственную и военную службу, в партийный аппарат и других способов вовлечения людей в сферу политики, экспертно-аналитическое обслуживание политических структур), налогообложение, спонсорская поддержка и другие механизмы пополнения бюджета институтов политической системы. По сути дела, политическая система существует постольку, поскольку общество поставляет ей свои ресурсы.

Структура экстракционной возможности и методы ее использования могут качественно отличаться в зависимости от уровня развития общества и условий, в которые оно поставлено, от политического режима. Приоритетное значение могут приобретать интеллектуальные или физические качества человеческого потенциала, либо материальные ресурсы. Их поступление может обеспечиваться применением моральных или материальных стимулов, обращением к интересу, иллюзиям, чувству гражданского долга, обманом, насилием.

Чем эффективнее и шире используется экстракционная возможность, тем сильнее зависимость политической системы от гражданского общества. Зато расширяется и регулирующая возможность, способность политической системы управлять, регулировать, координировать поведение индивидов и групп, воздействовать на “подвластных” и “управляемых”. Осуществляется она как мерами прямого принуждения – через законы, распоряжения, приказы, – так и через косвенные механизмы регулирования цен и заработной платы, обработку общественного мнения, установление размеров процентных ставок на кредиты и налогообложение.

Разным политическим режимам и типам политических систем присущи различные соотношения экстракционной и регулирующей возможностей и способы их реализации. При демократическом режиме решающее значение имеет экстракционная возможность, реализуемая, прежде всего, на основе свободного волеизъявления граждан. Авторитарный режим отдает приоритет регулирующей возможности. Диктатура связана с преобладанием методов принуждения, тоталитаризм – с зарегулированностью общественных процессов, контролем над широкими сферами общественной и личной жизни людей.

Эффективность использования экстракционной возможности особенно важна в связи с возрастанием роли дистрибутивной возможности как одного из слагаемых регулирования – возможности распределения ресурсов. Технологический уровень современного производства предъявляет качественно новые требования к процессу воспроизводства работника и предопределил возникновение социального государства, перераспределяющего национальное богатство. Отсюда – значение социальных программ, эффективного государственного патронажа над сферами образования, науки, здравоохранения для устойчивого развития общества и дееспособности его политической системы.

В долгосрочном отношении эффективное осуществление дистрибутивной возможности требует широкого общественного контроля за распределением. Иначе рано или поздно одна из корпораций гражданского общества – бюрократическая корпорация, в руках которой и сосредоточены рычаги распределения, – начинает присваивать национальный продукт либо распределять его исходя из собственного понимания общественного блага. Только достаточно демократический режим способен оптимизировать широкое использование дистрибутивной возможности, и чем больше потребность в перераспределении, тем более демократической должна быть осуществляющая его политическая система.

Особое значение в политике и в жизни общества имеет символизирующая возможность – способность политической системы обращаться к обществу с популярными лозунгами, создавать привлекательные символы, корректировать стереотипы общественного сознания. Исключительное значение символов, производимых политической системой, заключается в их идентифицирующей роли. Символы государственной власти и ее идеология, отвечающие культуре народа, приобретают значимость тотема в древнем роде, способны становиться теми образами, совокупность которых формирует в человеке чувство социальной идентичности. Для самой же власти совокупность этих символов выполняет и более примитивную функцию каркаса ее политического имиджа.

Человек нуждается в символах идентичности. Это – еще одна из причин, по которой он мирится с политической властью, – чаще всего нелюбимой, ограничивающей его свободу, но символизирующей идентичность человека и общества в целом. Потому-то и требуется от элиты, чтобы соблюдала она хотя бы внешние правила приличия и нормы поведения, отвечающие критериям ее родства с народом.

В исследованиях, посвященных политическим элитам и лидерам, их символизирующее значение учитывается, как правило, недостаточно. В концепции “демократического элитизма”, например, идеал демократии представлен как государство, где элита “существует лишь для обслуживания интересов народа, это подлинные слуги народа”[56]. А идеальный лидер – это, соответственно, “человек, внимательно относящийся к потребностям и интересам людей и направляющий свою деятельность на их удовлетворение”[57]. С такой постановкой вопроса трудно не согласиться, но этого мало. В глазах простого человека элита и лидеры должны символизировать его идентичность с обществом. Без такой элиты и без таких лидеров само существование общества становится проблематичным.

Очень точно, хотя и в гротескной форме, символизирующая роль лидера показана у П.Бурдье как “тайна министерства”. Подытоживая рассуждение о представителях, получающих право рассматривать себя как группу, говорить и действовать, как целая группа в одном человеке, он резюмирует: “Тайна министерства есть как раз такой случай социальной магии, когда вещь или персона становятся вещью отличной от того, чем они являются: Человек... имеет возможность идентифицировать себя в собственных глазах и в глазах других с совокупностью людей, с Народом, с Трудящимися.., Нацией, Государством, Церковью, Партией”[58]. Излишней представляется здесь разве только ирония.

Функция лидера – не только управлять, но и символизировать группу, в глазах самих ее членов прежде всего. Сам П.Бурдье чуть ниже верно подмечает, что “класс существует в той и лишь в той мере, в которой уполномоченное лицо... может быть и ощущать себя облеченным властью говорить от своего имени – в соответствии с уравнением: “Партия есть рабочий класс”, а “Рабочий класс есть партия”, или в случае юристов-канонистов, “Церковь есть Папа (или епископы)”, а “Папа (или епископы) есть церковь””[59]. И общество существует лишь постольку, поскольку существует лидер или группа лидеров, элита, которые это общество символизируют в глазах его членов. Политическая система, не способная таких лидеров продуцировать, не сможет и консолидировать общество.

Так уж, видимо, устроен человек, что непосредственная идентификация с обществом для него невозможна. Рассудок ему в этом не помощник – понятия и логика, наоборот, лишь отчуждают его. А чувственного образа нельзя сформировать из того, что в непосредственных ощущениях не дано. Отсюда – потребность в шамане у древних и в лидере у нас.

Усложняясь по мере развития, человек ищет возможность расширить свое поле идентичности, и для этого ему требуется символ. Самый лучший материал для этой цели – такой же как и он, человек. Особенно в России, – стране, и в христианстве, и при коммунистах оставшейся, по существу, языческой. “За Царя и Отечество!”, “За Родину, за Сталина!” – по этим формулам идентичности можно судить и о том, насколько конкретная историческая личность символизировала общество в сознании его членов, и о его стабильности.

Развенчание культа личности И.Сталина, справедливое по отношению к нему как к человеку и управляющему, имело и оборотную сторону. Это было и развенчание символа страны. При этом элита оказалась неспособной продуцировать что-то взамен. Лозунги “За Родину, за Хрущева!” или “За Родину, за Брежнева!” выглядели бы и в те времена, пожалуй, цинично. И не только оттого, что обществом был отвергнут культ личности как таковой. В распоряжении элиты не оказалось и соответствующей личности.

С этого, по сути, и начался завершившийся столь драматично (и завершившийся ли?) процесс дезинтеграции Советского Союза. Не исключено, что когда тема недавнего прошлого перестанет быть столь актуальной политически, история отфильтрует из вереницы сменявших друг друга политических деятелей двадцатого века именно фигуру И.Сталина, как выделила она Петра I, тоже не слишком демократичного и мягкого, но ставшего символом величия России.

Следует признать, что в этом вопросе Запад оказался мудрее нас. Там не топчутся на символах, а бережно сохраняют их, органично вписывая в ткань новых политических конструкций. Сохранились даже монархии, причем именно как символы, не как реальная власть. А японской конституцией, первой же ее статьей установлено, что “император является символом государства и единства народа”[60].

Примечательно, что существенное сокращение властных полномочий коснулось не только коронованных особ. Об ФРГ, Австрии, Греции и о других странах, относимых к числу парламентарных республик, можно определенно сказать, что функции их президентов в большей степени являются символизирующими, нежели властными. Весьма ограничены властные полномочия президентов во Франции, Италии, Финляндии и других так называемых полупрезидентских республиках[61]. За этим просматривается явно обозначившаяся историческая тенденция отделения символа идентичности от политической власти, подобно тому как прежде церковь отделилась от государства.

Есть в этом действительно глубокая мудрость. Как можно распорядиться современными ресурсами политической власти при совмещении в одном лице власти и символа идентичности, наглядно продемонстрировала гитлеровская Германия. Сегодня это становится тем более опасным. С другой стороны, в условиях свободы слова критика в адрес властей, в том числе и в средствах массовой информации, неизбежна. Более того, в современном обществе она является необходимым фактором оптимизации политического управления. Отделение символа идентичности от политической власти является, возможно, единственным способом избежать дискредитации символа критикой власти.

Пример современной России и в этом отношении весьма поучителен. С одной стороны, практически неограниченная концентрация власти в руках президента как главы исполнительной власти[62] усиливает позиции консолидированной вокруг него политической элиты. Но с другой, критика органов власти, существующая как норма в условиях свободы слова вообще, а в условиях системного кризиса приобретающая особенно агрессивный характер, тоже концентрируется на фигуре президента. Неизбежная при этом дискредитация не только его лично, но и символа российской идентичности, работает против единства общества и вырывает почву из-под ног все той же элиты.

В чиновниках, занимающих высшие государственные посты, люди ищут символ идентичности своего Отечества. Первый опыт относительно свободных выборов в России показал, сколь мало влияют программы кандидатов на предпочтения избирателей. На последних президентских выборах решающее значение тоже имели, думается, не программы, а имидж кандидата, его способность идентифицировать собой избирателей с их представлением о сильной и единой России.

Конечно же, не только фигура лидера может приобретать значение символа идентичности. Такую роль способны играть и герб, и знамя, и другие вещественные атрибуты власти. Велик и символизирующий потенциал слова. Нельзя не различать, к примеру, разницу между словами мать, отечество, родина как понятиями и Мать, Отечество, Родина как символами идентичности, рациональное содержание которых трудно поддается определению, если вообще возможно в полной мере. Символами идентичности способны становиться конституция страны, другие правовые акты. Сам по себе институт политической власти со всей его символикой может служить символом национальной идентичности.

Но в реальной политике случается, что символы власти вступают в противоречие с символами социальной идентичности. Так происходит в России, где символика прежней государственности, формировавшаяся десятилетиями и успевшая усвоиться поколениями, дискредитирована без замещения новой. Попытки воскрешения символов царской России особого отклика не находят, в том числе и потому, что внедряются они параллельно с несовместимой с ними символикой Запада. Это – еще один фактор дезинтеграции общества и непопулярности власти. А между тем и экстракционная, и регулирующая возможности политической системы зависят от общественного доверия к ней, от той поддержки, которой мероприятия власти пользуются среди населения.

Интегральной возможностью политических, как и любых иных систем, которая складывается из названных и других возможностей, является реагирующая возможность[63] систем. Именно способность адекватно реагировать на изменение внешних условий и внутреннего состояния, быстро адаптироваться к ним делает систему динамически устойчивой, способной к саморазвитию.

История нашей страны дает богатый материал для исследования взаимосвязи динамики развития и эффективности использования всех этих возможностей. Авторитарная политическая система прежней власти, исчерпав к восьмидесятым годам свою экстракционную и вслед за ней – регулирующую возможность, не смогла адаптироваться к новым условиям, потребовавшим от нее радикальной самореконструкции, разблокирования каналов обратной связи. Будучи чрезмерно устойчивой в силу своей инерционности, она разрушилась только с разрушением всей общественной системы. Возникающая на ее месте новая политическая конструкция пока также оказывается неспособной решить проблему обратной связи. Отсюда – ограниченные, не отвечающие масштабам задач экстракционная и как следствие – регулирующая возможности. Новые мифы приживаются плохо, распределять становится нечего.

Возможности политической системы определяются характером как внутренних отношений между ее элементами, отношений политических, складывающихся, в первую очередь, между государством и политическим обществом, – так и отношений между политической системой и обществом неполитическим. Экстракционная возможность предполагает, например, ее способность извлекать и переносить в сферу политики, “политизировать” финансовые, интеллектуальные и прочие ресурсы, формируемые в неполитической сфере. Символизирующая возможность служит консолидации общества не только на политической основе. Но как только в способах экстрагирования ресурсов, внедрения символов, использования других возможностей появляется элемент целенаправленной идеологической обработки или прямого государственного принуждения, возникают отношения подчинения, расширяющие пределы политического общества или государства.

Человек в политической системе

Функционирование любой возникающей в обществе системы, в конечном счете, определяется человеком. Люди формируют политическую систему и участвуют в реализации ее возможностей. Одни и те же люди являются действующими лицами одновременно и в государстве, и в политическом, и в неполитическом обществе. Так что рассмотрение политической системы без учета специфики человека в качестве системы управления и особенностей его включения в механизм политического управления было бы неполным.

На рис. 5 мы изобразили схему управления в самом общем виде, чтобы оттенить субъект-объектный характер управленческого взаимодействия. Картина существенно усложнилась, когда мы попытались изобразить функциональную блок-схему управленческого воздействия (рис. 6). Но и в последнем случае допущено серьезное упрощение.

На самом деле контур, образованный изображенными на рис. 5 стрелками прямой и обратной связей (так называемый контур обратной связи) не является и не может быть единственным. Ведь решение, которое мы рассматриваем как необходимую компоненту управления, – это выбор, предполагающий сопоставление, как минимум, двух сценариев, в реальности не существующих. Чтобы этот выбор осуществить, необходимо извлечь из хранилища их образы, обратиться к тому, что называют памятью.

 

Рис. 19

Так что во всяком управленческом процессе можно различить на самом деле не один, а два контура, описанных в литературе и в упрощенном виде представленных на рис. 19. Заметим, что именно в любом, а не только в сложных, самоорганизующихся системах, как считают некоторые авторы[64]. В отсутствие функции принятия решения, требующей участия памяти, говорить о полноценном управлении просто не имеет смысла, – остается только регулирование. Что же касается собственно самоорганизующихся систем, то наличие в них механизма управления не обязательно. А в механизмах управления память по отношению к субъекту выступает как объективная реальность, которая может изменяться не только во взаимодействии с ним, но и помимо, независимо от механизма управления, пополняя информацию через непосредственное отражение объекта и среды.

Особенность человека состоит в том, что память не замыкается в его материальной субстанции. Она в решающей мере принадлежит не только ему, но и окружающим, обществу в целом. В решающей, потому что если бы не это обстоятельство, он не был бы человеком. Индивидуальная компонента памяти, взятая сама по себе, роднит его с животным. Но оплодотворенная общественной компонентой, она делает его личностью и порождает индивидуальную культуру как индивидуализированное проявление культуры общественной.

Включаясь в политический процесс, человек мыслит и действует, сообразуясь с реальной действительностью и с хранящимися в памяти ориентирующими стереотипами общественного сознания, присутствующими в политической культуре его окружения, референтной группы, общества в целом. Интуитивно и с помощью рассудка он соизмеряет с ними свои интересы и потребности, а потому не следует, как правило, ожидать прямой взаимосвязи между интересом и конкретными действиями человека в сфере политики. Если сущность человека – это культура, то сущностью человека в той его части, которой он включен в политический процесс – человека политического, или homo politicus, – является политическая культура.

Здесь же – еще одна причина, по которой цель не следует рассматривать как слагаемое управления. Функционирование механизма управления чаще всего и во многом, действительно, определяется целью. Но цель – это ориентир, хранящийся в памяти, которая, в свою очередь, не может быть локализована в субъекте управления, когда речь идет о таком субъекте, как человек.

Участие человека в политике, или политическое участие, можно представить как его включение в структуру политических отношений в формах, предопределяемых совокупностью его интересов, возможностей, индивидуальных особенностей психики и политической культуры. Эта совокупность детерминирует достаточно узкий коридор допустимого для данного человека политического поведения, и далеко не всегда общество предоставляет ему необходимые для этого возможности.

Человека рассматривают порой как первичный элемент, атом политической системы. Но это не совсем так. Ни один человек не отдает себя политике целиком. Лишь какая-то часть его включается в отношения власти и по поводу власти, другой же своей частью он погружен в неполитическое общество. При определенных же обстоятельствах наблюдается как бы массовое бегство людей от политики. Вот и в современной России остается все меньше желающих быть актерами политического театра.

Политического человека, политическую личность, homo politicus вряд ли имеет смысл представлять как некий особый подвид homo sapiens, как “особый общественно-исторический субъект”[65] вне зависимости от того, что под этим понимать. В каждом человеке отыщется и политическая, и неполитическая компонента, так же как каждый из нас включен и в государство, и в гражданское общество. Структура общества, изображенная на рис. 17, является одновременно и структурой человека. И это естественно, раз их сущность едина.

Политическая система, как и любая иная, не способна поглотить человека полностью. Но она предоставляет человеку достаточно широкий спектр возможностей проявить себя в политической игре. Разумеется, характер и содержание этой “игры” тесно связаны с типом и устройством данной политической системы. Ее институты можно представить себе как совокупности большого набора взаимосвязанных практических функций, а также правил и норм поведения исполнителя, регламентирующих реализацию каждой из них. Каждая из таких элементарных политических функций представляет собой политическую роль, первичную ячейку политической системы.

Существует и другой подход к определению понятия политической роли – не как к ячейке политической системы, а как к политической компоненте деятельности человека. Но при любом подходе ясно, что политическая роль является основной единицей, элементарной частицей политических систем. И если рассматривать их под этим углом зрения, на “атомарном” уровне, то высвечивается еще один способ определения элементов политической системы, основанный на структурировании политических ролей.

Если, к примеру, из общей совокупности политических ролей вычленить те из них, которые в определяющей степени влияют на политическую жизнь общества, то обнаружится некий коллективный субъект управления, лидер – политическая элита. В этом случае в качестве основных компонентов политической системы может оказаться целесообразным взять не “политические институты – отношения – власть”, а например, как Т.Парсонс: лидерство – органы власти – регламентация[66].

Существуют формализованные политические роли, описываемые законами, разнообразными правилами, должностными инструкциями. По большей же части граждане становятся исполнителями неформальных политических ролей, включаясь в политику в меру собственного понимания своего места в ней. Как правило, даже формальные роли – игра “по правилам” – предоставляют широкие возможности для неформальных компонентов исполнения, связанных с личной интерпретацией этих правил, индивидуальными способностями, а нередко и корыстью исполнителя.

К числу официальных ролей можно отнести роли депутатов, чиновников, судей, активных и пассивных членов партий и т.п. Но еще шире “номенклатура” неофициальных политических ролей – от казнокрада до ведущего в очереди за хлебом политические разговорчики самозваного агитатора.

Все мы играем те или иные политические роли. Так же, как не бывает людей, целиком отдающих себя политике, никто не волен полностью выйти из политической игры. Даже отказ от участия в выборах – решение политическое. Массовое проявление абсентеизма является существенной характеристикой установившихся в обществе политических отношений. Невозможно жить в политически организованном обществе и быть вне политики. И точно так же, как прежде клеймо аполитичности фарисейски использовалось для борьбы со сторонниками иной политики инакомыслием, – за нынешним, вроде бы противоположным, лозунгом деполитизации просматривается все то же тяготение к “идейно-политическому единству”.

Уровень демократии определяется, напротив, наличием возможностей и реальных механизмов политического участия, широкого включения граждан в политику, – а также равной доступностью любых формальных политических ролей для тех, кто желает и способен их играть. Другое дело, что не при всех обстоятельствах необходимо широкое политическое участие на активных ролях. Более того, при нормальных условиях этого просто не требуется, да и сами граждане не испытывают энтузиазма по поводу пополнения партийных рядов, не проявляют желания участвовать в политических демонстрациях и забастовках. Естественные интересы и потребности людей лежат, главным образом, вне политического пространства, в пределах неполитического общества.

Только в ситуациях, когда политическая система, прежде всего государство, теряет способность обслуживать на удовлетворительном уровне потребности гражданского общества, когда массовым и острым становится недовольство людей их гражданским состоянием, они все большей своей частью смещаются в состояние политическое. Потребность обеспечить себе нормальные условия жизни заставляет в этом случае человека отвлечься от насущных проблем, выталкивает его в политическую сферу, заставляет использовать механизмы влияния на власть.

Гипертрофированное политическое участие при высокой политической активности населения – верный признак неустойчивости политической системы. Активность эта может санкционироваться и стимулироваться самой политической системой для усиления сигналов поддержки. Но и в этом случае поддержка становится проявлением скорее слабости системы, ее неспособности обеспечить собственную стабильность за счет имеющихся возможностей, без дополнительного экстрагирования ресурсов из социальной среды.

Характер политической системы во многом определяется политическим поведением и политической культурой основной массы членов общества. Массовая политическая культура способна ставить свои пределы демократическим преобразованиям и развитию самоуправления. От нее же зависит экстракционная возможность конкретной политической системы: попытки извлечь из гражданского общества то, чего там нет, наивны и не так уж безвредны. Они требуют “выкручивания рук” и неизбежно завершаются диктатурой авторитарного режима.

Рассмотрение политической системы на срезе политических ролей облегчает понимание сущности еще двух ее функций – политической социализации и политического рекрутирования,  от которых также во многом зависят сохранение и адаптация общественной системы. Обе они, по мнению Г.Алмонда, – функции входа, но политическая социализация – воспитание, воздействие на людей для их подготовки к политическому участию, к оптимальному исполнению предлагаемых им ролей – в большей мере является функцией выхода. Ее можно представить как процесс привития человеку определенной политической культуры, формирования homo politicus. Политическое же рекрутирование – заполнение ролей в политической системе, привлечение homo politicus к их исполнению – с очевидностью относится к функциям входа.

Трудно в то же время отделить эти две функции одну от другой. Социализация немыслима без участия, так же как и вовлечение человека в политические отношения несет в себе момент социализации. Каким образом реализуются обе эти функции и каков конечный результат, определяется одними и теми же факторами: характером политического режима, а также культурой общества в целом и тех референтных групп, в которые включен человек. Как политическое рекрутирование, так и политическая социализация могут выступать и как целенаправленные, и как более или менее стихийные процессы самоорганизации.

Наконец, обе эти функции, так же как и описанные выше, могут быть и внутренними, и внешними функциями политической системы. Политическое рекрутирование, например, может осуществляться путем перемещения человека с одной политической роли на другую без существенного расширения области homo politicus, и тогда это – внутренняя функция. Но бывают ситуации, когда человек, пребывающий, в основном, вне политики, становится активным ее участником, когда нельзя не заметить резкого расширения его политической компоненты за счет неполитической. Тогда можно говорить о политическом рекрутировании как внешней функции политической системы. Ее преобладание, сопровождающееся активным процессом политической социализации и непомерным ужиманием неполитического общества, резкой политизацией населения, – явное свидетельство социального неблагополучия. Оно может свидетельствовать как о невыполнении политической системой своей главной функции – адаптации и развития общества, – так и об усилении неблагоприятного воздействия внешней по отношению к обществу среды.

Большое значение имеют способы политического рекрутирования. Оно может осуществляться в добровольном порядке или принудительно, через избрание или назначение, на широкой или элитарной основе, по признакам профессионального соответствия или личной преданности. В зависимости от решаемой задачи предпочтение может быть отдано любой комбинации этих способов, и ни один из них не следует однозначно отвергать как заведомо неприемлемый. Однако в долгосрочном отношении стабильность современной политической системы зависит прежде всего от такого их сочетания, которое стимулировало бы обратную связь, способствуя приближению государства к потребностям гражданского общества. Это означает, что здоровье современной политической системы можно с большой степенью достоверности диагностировать по степени демократизма, широты социальной основы и весомости критерия профессионализма в практике политического рекрутирования.

По каким бы привлекательным моделям ни конструировались политические системы, их реальное содержание определяется прежде всего людьми, исполнителями политических ролей. В конечном счете, все зависит от человека как субъекта и объекта власти, как главного носителя возможностей общества. Перспектива за такой политической системой, которая соответствует реальному гражданскому обществу, ориентирована на человека и служит ему.


 

[1] См., напр.: Бурлацкий Ф.М., Галкин А.А. Современный Левиафан: Очерки политической социологии капитализма. – М., 1985. – С.31; Философия политики . – Кн.3. – М., 1993. – С.59; Шаран П. Сравнительная политология. В 2 ч. – Ч.1. – М., 1992. – С.47.

[2] См.: Easton D.A. Political System. - N.Y., 1971.

[3] См.: Анохин М.Г. Политическая система: переходные процессы. – М., 1996. – С.6-15.

[4] Приводится по: Шаран П. Сравнительная политология. В 2 ч. – Ч.1. – М., 1992. – С.71.

[5] См., напр.: Хайек Ф. Общество свободных. Сдерживание власти и развенчание политики  // Открытая политика. – 1995. – №8.

[6] См., напр.: Мамут Л.С. Государство: полюсы представлений // Общественные науки и современность. – 1996. – №4.

[7] См., напр.: Белов Г.А. Политология. – М., 1994. – С.104.

[8] См., напр.: Основы политической науки / Под ред. В.П.Пугачева. В 2 ч. – Ч.II. – М., 1993. – C.94.

[9] См.: Арато А., Коэн Д. Гражданское общество и переходный период от авторитаризма к демократии // Гражданское общество. – М., 1994; Боднар А. Гражданское общество: проблемы интерпретации // Политология вчера и сегодня. – Вып.3. – М., 1991.

[10] См., напр.: Аг А. Самоуправляемое общество // Гражданское общество. – М., 1994.

[11] Соловьев А.И. Три облика государства – три стратегии гражданского общества // Политические исследования. – 1996. – №6. – С.31.

[12] Там же. – С.34.

[13] Там же. – С.36.

[14] См., напр.: Каменская Г.В., Родионов А.Н. Политические системы современности. – М., 1994. – С.132; Технологии политической власти: Зарубежный опыт. Кн.-дайджест /Иванов В.Н., Матвиенко В.Я., Патрушев В.И., Молодых И.В. – К., 1994. – С.14; Шевцова Л.Ф. Дилеммы посткоммунистического общества // Политические исследования. – 1996. – №5. – С.80.

[15] См., напр.: Випперманн В. Тоталитаризм. Теория тоталитаризма // Политология: Краткий тематический словарь. – Вып.2. – М., 1993. – С.85.

[16] См., напр.: Маркевич В. Гражданское общество и демократия // Политология вчера и сегодня. – Вып. 3. – М., 1991. – С.64-65.

[17] См., напр.: Токвиль А. Демократия в Америке. – М., 1994. –  С.372.

[18] См.: Платон. Государство // Сочинения. – Т.3, ч.1. – М., 1971. – С.381.

[19] Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // По ту сторону добра и зла; К генеалогии морали. – Мн., 1992. – С.153.

[20] См., напр.: Либкнехт В. Обоснование Эрфуртской программы: Речь, произнесенная на Эрфуртском съезде в 1891 г. – Петроград, 1919. – С.14.

[21] Левин И. Гражданское общество на Западе и в России // Политические исследования. – 1996. – №5. – С.108.

[22] Панарин А.С. Российская модернизация: проблемы и перспективы: Материалы “круглого стола”) // Вопросы философии. – №7. – 1993. – С.32.

[23] Токвиль А. Демократия в Америке. – М., 1994. – С.482.

[24] См., напр.: Кумар К. Гражданское общество // Гражданское общество. – М., 1994.

[25] См.: Матвеев Р.Ф. Теоретическая и практическая политология. – М., 1993. – С.73.

[26] Политология: Энциклопедический словарь / Общ. ред. и сост. Ю.И.Аверьянов. – М., 1993. – С.245-246; Пугачев В.П., Соловьев А.И. Введение в политологию. – М., 1995. – С.213.

[27] См., напр.: Коргунюк Ю.Г., Заславский С.Е. Российская многопартийность (становление, функционирование, развитие). – М., 1996. – С.8-12; Швар­цен­берг Р.-Ж. По­ли­ти­че­ская со­цио­ло­гия. В 3 ч. – Ч.3. – М., 1992. – С.12-23.

[28] Шаран П. Сравнительная политология. В 2 ч. – Ч.2. – С.190.

[29] См.: Союзы и группы интересов // Государственная служба. Группы интересов. Лоббирование. (Взгляд из-за рубежа). – Вып.4. – М., 1995. – С.27.

[30] См.: Шварценберг Р.-Ж. Политическая социология. В 3 ч. – Ч.3. – М., 1992. – С.87.

[31] См.: Как лобби правит государством // Государственная служба. Группы интересов. Лоббирование. (Взгляд из-за рубежа). – Вып.4. – М., 1995. – С.127.

[32] Бердяев Н.А. Философия свободного духа. – М., 1994. – С.281.

[33] Семенов Ю.И. На заре человеческой истории. – М., 1989. – С.240; Фрейд З. Автобиография // По ту сторону принципа удовольствия. – М., 1992. – С.141.

[34] Бердяев Н. Судьба России. – М., 1990. – С.261.

[35] См.: Шаран П. Сравнительная политология. В 2 ч. – Ч.1. – М., 1992. – С.46-55.

[36] См.: Анохин М.Г. Политические системы: адаптация, динамика, устойчивость (теоретико-прикладной анализ). – М., 1996. – С.51-60.

[37] См., напр.: Тихомиров Ю. А. Демократия и экономика. – М., 1988. – С.183.

[38] См.: Бердяев Н. Судьба России. – М., 1990. – С.262.

[39] См.: Федерация в зарубежных странах. – М., 1993. – С.5.

[40] См.: Маркс К. Гражданская война во Франции // Маркс К., Эн­гельс Ф. Соч. – 2-е изд. – Т.17.

[41] См.: Ленин В.И. Государство и революция // Полн.собр.соч. – Т.33. – С.53-54.

[42] Lippman W. Preface Politics. – N.Y., 1950. – P.32.

[43] См.: Барциковский А., Пань­кув И. Политическая культура общества и ее обусловленность // Элементы теории политики / Под ред. К.Опалка. – Ростов-на-Д., 1991. – С.307-311.

[44] Almond G., Verba S. The Civil Culture: Political Attitudes and Democracy in Five Nations. – Boston , 1965. – Р.13.

[45] Шпенглер О. Закат Европы. – М., 1993. – С.151.

[46] Фрейд З. К истории психоаналитического движения // По ту сторону принципа удовольствия. – М., 1992. – С.191.

[47] См.: Шаран П. Сравнительная политология. В 2 ч. – Ч.1. – М., 1992. – С.47.

[48] Политическая теория и политическая практика: Словарь-справочник / Под ред. А.А.Миголатьева. – М., 1994. – С.195.

[49] Белов Г.В. Политология. – М., 1994. – С.152.

[50] Пугачев В.П., Соловьев А.И. Введение в политологию. – М., 1995. – С.132.

[51] См.: Шаран П. Сравнительная политология. В 2 ч. – Ч.1. – М., 1992. – С.60.

[52] Almond G., Coleman J. The Politics of the Developing Areas. – Princeton - New Jersey , 1960. – P.17.

[53] См.: Там же. – С.16-17.

[54] См., напр.: Пай Л. Политическая коммуникация // Политология: Краткий тематический словарь. – Вып.1. – М., 1992. – С.39.

[55] См., напр.: Шаран П. Сравнительная политология. В 2 ч. – Ч.1. – М., 1992. – С.69.

[56] Ашин Г.К. Элитизм и демократия // Общественные науки и современность. – 1996. – №5. – С.67.

[57] Анискевич А.С. Массы и лидеры в условиях перехода от диктатуры к демократии // Вестник Московского университета. – Сер. 12: Социально-политические исследования. – 1992. – №2. – С.39.

[58] Бурдье П. Социология политики. – M., 1993. – С.88-89.

[59] Там же. – С.91.

[60] Конституция Японии // Конституции зарубежных государств. – М., 1996. – С.292.

[61] См.: Конституции зарубежных государств. – М., 1996; Сахаров Н.А. Институт президентства в современном мире. – М., 1994.

[62] См.: Конституция Российской Федерации. – М., 1993.

[63] См.: Шаран П. Сравнительная политология. В 2 ч. – Ч.1. – М., 1992. – С.69.

[64] См., напр.: Абдеев Р.Ф. Философия информационной цивилизации. – М., 1994. – С.37.

[65] Ильин В.В., Панарин А.С., Бадовский Д.В. Политическая антропология / Под.ред. В.В.Ильина. – М., 1995. – С.108.

[66] См.: Анохин М.Г. Политическая система: переходные процессы. – М., 1996. – С.16.

 

 

ГЛАВА 4. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ВЛАСТЬ

 

Политическая власть и государственное управление

Природа и ресурсы власти

Функции политической власти и разделение властей

Эффективность политической власти

Легитимность, эффективность, стабильность

Легитимация власти в России

 

 

Политическая власть и государственное управление

Сказанное не позволяет согласиться с бытующим представлением, будто кто-то в обществе может оставаться в стороне от политики. Государство делит всех людей на властвующих и подвластных. Можно не заниматься активной политической деятельностью, но нельзя уклониться от всепроникающего воздействия государственных институтов, нельзя не иметь того или иного отношения к ним и никак это отношение не выражать.

Более того, даже политические решения, не имеющие, казалось бы, прямого отношения к той или иной группе граждан, так или иначе сказываются на ней. Горожане, к примеру, вполне способны судить о политике государства на селе по скудости или изобилию продуктов в своих холодильниках. Здесь, кстати, причина, по которой обществу не должна быть безразлична политика в отношении любых, даже самых малых социальных групп и объединений.

Полезно также иметь в виду относительность властвующего положения. Властвующие тоже подвластны, и это касается всех. К тому же само-то властвующее положение, как правило, не вечно. А значит, зависимость подвластного человека – всеобщая зависимость в политическом обществе. Взаимоисключающую противоположность власти и свободы точно подметил В.Ильин как “принцип внутренней несвободы” властителя[1]. Политическая власть порождает всеобщее неравенство самоотчуждения Яr ¹ Яа.

Литература по политологии, отечественная и зарубежная, изобилует различными определениями власти. Существуют различия и в подходах к их классификации[2]. Для исследования власти в контексте управления важно иметь в виду, что словом “власть” обозначаются либо субъект-объектные отношения, либо субъекты этого отношения (например, государственные органы и должностные лица). Второе в принятую нами логику не укладывается. Первый же случай, в свою очередь, также распадается на два: под властью понимают либо возможность использовать принуждение, либо само отношение принуждения, подчинения.

Следуя, опять же, собственной логике, мы остановимся на последнем. К этому побуждает и соображение конструктивности. Ведь если согласиться, что власть – это всего лишь возможность использовать принуждение, то можно до хрипоты спорить о том, был ли М.Горбачев субъектом политической власти, сидя в 1991 году в Форосе или после беловежской акции. Бездействие – это, думается, не власть. Только в рамках проблемы политического лидерства власть можно интерпретировать как “способность... заставлять других”[3]. А в управлении под властью понимают именно воздействие субъекта на объект, а не возможность воздействия. Потому что само управление – реальный, а не возможный процесс, существующее, а не возможное взаимодействие. И в управлении власть – это отношение подчинения, прямая связь.

Но нас интересует не любая власть, а власть политическая. Проще всего определить ее через политическое управление, как совокупность функций прямого воздействия. Но мы не можем сделать этого сразу, поскольку в первой главе определили политическое управление через политическую власть. Поэтому прежде сформулируем достаточно очевидное, – что говорить о политическом управлении можно в случаях, когда оно осуществляется с использованием государственных механизмов, применяемых к людям, и затрагивает интересы больших социальных групп.

Итак, рассматривая политику в ее управленческом ракурсе, можно сказать, что политическая власть – это совокупность функций политического управления, через которые управляющие воздействуют на управляемых, подчиняют их себе, используя для этого государственный механизм. Это, в частности, означает, что, строго говоря, делить государственные функции на власть и управление, как это нередко делается, неправомерно. Вопрос не в том, управляет государство или властвует – управляет-то оно всегда, – а в том, является ли объектом его воздействия человек или условия его существования. По этому критерию функции государственного управления можно разделить на политические и неполитические. В свою очередь, властью не исчерпываются и политические функции государства: в его структуре находят место и механизмы обратной связи.

С разграничением политических и неполитических функций связывал фактически свое представление об исторических перспективах государства А.Сен-Симон. “Правительства не будут больше управлять людьми, – писал он, – их обязанность ограничится лишь устранением всего того, что мешает полезным работам”[4]. Здесь же берет начало идея марксизма и анархизма о безгосударственном устройстве общества будущего.

Вряд ли следует без размышления отмахиваться от этого прогноза, каким бы наивным он ни казался сегодня. Вопреки бытующему отождествлению анархии с хаосом, в нем содержится отказ от управления политического, а не от управления вообще. А выводимая из неоспоримой потребности сложной общественной системы в управлении версия вечной необходимости государства не столь уж неоспорима. Ведь далеко не к каждому механизму управления человеческими сообществами мы применяем понятия государства и политической власти. Политическая власть предполагает ущемляющее интересы подчинение одних групп людей воле других групп. При всех ли условиях оно необходимо и эффективно?

Принцип необходимого разнообразия У.Эшби не только устанавливает сиюминутные пределы возможностей политической власти. Он предполагает снижение эффективности управленческого воздействия по мере эволюционного развития и повышения степени разнообразия, заключенного в человеке и обществе. Соответственно, и относительная роль механизмов управления в адаптационном механизме общественных систем должна уменьшаться, уступая место механизмам самоорганизации.

Но и управление, в свою очередь, не сводится к управлению политическому. И так же как существует грань между управлением политическим и технологическим, власть в обществе тоже содержит соответственно политическую и технологическую компоненты. Возможно, первая из них и будет существовать всегда. Но вряд ли можно доказать это сегодня достаточно убедительно. Так же как, впрочем, и обратное.

Тем не менее, каковы бы ни были отдаленные перспективы политической власти, сегодня она не только существует, но и в значительной степени определяет состояние общества и его эволюцию. Именно она находится в центре любой политики и входит в предмет нашего исследования.

Природа и ресурсы власти

Среди всего многообразия черт, присущих человеку, часто и особо выделяют агрессию и склонность к доминированию, инстинктивное стремление подчинять себе окружающих. Нередко считают при этом, что черты эти свойственны ему биологически, от рождения. Сама жизнь понимается как “агрессивная форма материи”. Другие полагают, что способность к доминированию распределена между людьми неравномерно, что они от природы делятся на рожденных властвовать и рожденных повиноваться, на повелителей и исполнителей. Для тех и других природа власти носит, по существу, биологический характер, а властвующие элиты возникают как результат внутривидовой борьбы. Известна и третья точка зрения, в соответствии с которой власть в обществе имеет, прежде всего, социальные корни.

Тезис о том, что потребность в принуждении сама по себе возникает как естественная потребность человека, представляется сомнительным. Апелляция к выводам об “агрессии” всего живого, как и в случае с математическими “катастрофами”, лишний раз подтверждает необходимость междисциплинарной унификации терминов. Понятие агрессии в биологии отнюдь не содержит того зловещего смысла, которым оно наполняется будучи перенесенным  в политику[5]. В частности, забота о соплеменниках, память об умерших, способность к самопожертвованию, отличающие человека, свидетельствуют скорее о том, что популяционный рост, как одно из проявлений агрессии в биологическом смысле, реализуется им через нечто совершенно ей противоположное, если пользоваться “человеческим”, не специальным, языком.

Представляется сомнительным, чтобы принуждение было естественной, биологически обусловленной потребностью человека. Повседневный опыт говорит, скорее, о другом: к насилию, особенно внутри монокультурной группы, прибегают обычно как к средству, необходимому для удовлетворения действительных потребностей. Конечно же, в силу специфики человеческого сознания, власть может становиться для него самоцелью. Здесь происходит то же, что, и с деньгами, которые тоже превращаются для некоторых в смысл существования. Но никому в такого рода случаях не приходит в голову рассматривать психическое отклонение как биологическую норму.

Осознанное или неосознанное стремление человека к доминированию в отношениях с окружающими стимулируется, прежде всего, теми преимуществами, которые сулит ему власть над другими в распределении материальных благ и духовных ценностей. А поскольку само это распределение представляет собой определенное отношение между людьми, отношение общественное, постольку мы можем говорить о социальной природе власти.

Другое дело, что способность конкретного человека занять доминирующее положение зависит и от его индивидуальных возможностей, в том числе от его физических данных, психологических установок, воли, других свойств характера, интеллектуального ресурса. Нетрудно, однако, заметить, что наличие и уровень развития соответствующих способностей зависят не только от задатков, но и от тех возможностей, которые дает человеку его положение в обществе.

Вот почему проблему власти следует отнести к числу социальных проблем, имея, разумеется, в виду как социальную, так и биологическую природу человека. Помня, что в сложном переплетении индивидуального и социального первичным субъектом, атомом любых социальных образований является человек со своими физиологией и психологией, интеллектом и моралью, волевыми качествами, потребностями и интересами.

Власть одних людей над другими может иметь различные источники, ресурсы, трактуемые обычно как совокупность средств, использование которых обеспечивает субъекту доминирование над объектом[6]. Существуют различные подходы к их классификации, в том числе – по сферам общественной жизнедеятельности, содержащим соответствующие ресурсы: экономическим, социальным, культурно-информационным, силовым, демографическим[7]. Более конструктивным представляется, однако, инструментальный подход, позволяющий структурировать сами средства подчинения.

Самый примитивный ресурс – грубая сила, применение или угроза применения которой составляет основу физической власти, прямого насилия. Такой может быть деспотическая власть отца семейства, власть уголовного преступника над его жертвами. Сама по себе эта власть политической не является, но становится таковой, когда к методам прямого насилия по отношению к социальным группам прибегает государство.

Но в современном, постоянно усложняющемся мире способность человека подчинить себе других людей все больше зависит от его умственных способностей. Интеллектуальная власть бывает порой куда более эффективной, чем грубое насилие. Даже в уголовном мире авторитет главаря определяется зачастую не столько его физическими данными, сколько способностью спланировать безнаказанное преступление. И государственному чиновнику знания и опыт дают порой больше, нежели формальные должностные полномочия.

Еще один источник власти – в сфере, которую мы определили как неосознаваемое сознательное. Психологическая власть позволяет определять поведение людей на иррациональном уровне индивидуального и общественного сознания. Возможности такого рода влияния, связанные с частичной идентификацией Я = Ты и Я = Мы, надо полагать, существенно шире, чем это обычно представляется, несмотря на всплеск интереса к проблеме зомбирования. Естественное стремление человека к идентификации используется в этом случае в противовес доводам рассудка, в порядке компенсации недостатка интеллектуального влияния.

Власть человека над другими людьми может быть связана и с его нравственным превосходством. Это прекрасно понимают, как правило, люди, преследующие безнравственные цели: они больше других бывают озабочены тем, чтобы облечь принуждение в благородные упаковки. Недаром Н.Макиавелли советовал его светлости Лоренцо Медичи, что обладать добродетелями и “неуклонно им следовать вредно, тогда как выглядеть обладающим ими – полезно”[8]. И все-таки моральная власть, апеллирующая к справедливости, честности, долгу и другим нравственным ценностям, более эффективна в тех случаях, когда ее обладатель способен служить в этом отношении примером для других.

Физические, интеллектуальные, психологические и нравственные возможности человека можно считать базовыми, исходными ресурсами принуждения. Эти ресурсы индивидуализируемые, ими человек может обладать самостоятельно, без видимой зависимости от других людей. Но общество предоставило ему и целый ряд дополнительных, сугубо социальных источников, которые многократно умножают возможности доминирования.

Наверное, наиболее древний из них – богатство, в том числе и деньги, с помощью которых можно купить все остальные ресурсы. В этом случае говорят об экономической власти. Такую власть имеют собственник-работодатель над наемным работником, владельцы мощных корпораций над своими более слабыми конкурентами, хозяин жилого дома над квартиросъемщиком.

Расширение сферы применения власти, усложнение общественных процессов обусловливают возрастание роли взаимодействия между теми, кто вовлечен в управление людьми. Индивидуальные возможности и богатство отдельно взятого человека все чаще отступают на второй план перед хорошей организацией дела. Организационная власть может становиться решающим фактором подчинения людей, если речь идет об управлении сложными социальными организмами. Именно она делает столь влиятельными бюрократические структуры не только в государстве, но и в современных гигантских экономических корпорациях, в крупных общественных организациях. Не случайно в последние годы повсеместно, у нас и на Западе, отмечается тенденция роста влияния директоров, зачастую оттесняющих собственников от власти на своих предприятиях.

Сегодня нельзя, наконец, не учитывать и такого источника власти, как владение информацией, ее сокрытие и воздействие через нее. Информационная властьвсе больше вторгается во все сферы общественных отношений, приобретая в некоторых случаях самодовлеющее значение. О средствах массовой информации давно заговорили как о “четвертой власти”, хотя порой уже создается впечатление, что они претендуют на первую роль. Меньше обращается внимания на циркулирование информации внутри бюрократических структур, фильтрующих ее на пути и к элитам, и к массам, а также на информационные барьеры, создаваемые силовыми и прочими секретными ведомствами. Все это – тоже информационный ресурс власти, возможности которого вряд ли уступают потенциалу СМИ.

В конкретных ситуациях в той или иной мере бывают задействованы все источники власти, особенно если речь идет о власти общественных группировок. Тем более, когда она осуществляется с использованием такого сложного и масштабного механизма, каким является государство, приобретая тем самым характер политической власти. Не располагая никаким специфическим ресурсом, политическая власть способна через государство таким образом интегрировать и задействовать все другие, что конкурировать с ней никакая иная власть не в состоянии. За счет этого она и выполняет свои основные функции.

Функции политической власти и разделение властей

В первой главе мы определили совокупность функций управления, из которых складывается прямое воздействие субъекта управления на управляемый объект. Это – принятие решения, организация, регулирование (контроль сверху), учет. В сфере политической власти мы наблюдаем все то же самое, и это обстоятельство находит свое отражение в политической науке, – разве что в несколько иной терминологии. У Д.Истона, как мы видели, аналогом прямого воздействия выступает совокупность функций выхода политической системы – решения и действия. Ближе к нашей классификации – общепринятая совокупность функций выхода – выработка правил, применение правил, контроль за соблюдением правил. Особого разговора заслуживает лишь функция учета, которая ни в теории управления, ни в политической науке в качестве самостоятельной функции не рассматривается.

В ходе эволюции человечество сформировало и соответствующие этим функциям организационные формы, специальные институты:

- принятие решений – государь, диктатор, аристократия, хунта, парламент;

- организация – исполнительная власть, администрация;

- регулирование – арбитраж, суды, репрессивные органы;

- учет – статистические ведомства, социологические службы, аналитические центры.

В странах с развитым демократическим механизмом первые три института разведены как относительно самостоятельные ветви власти. Их независимость стала одним из основополагающих принципов функционирования большинства реальных политических систем и закреплена в соответствующих конституциях.

Разделение властей, достоинства которого подтверждены в процессе эволюции общества эмпирическим путем, имеет под собой и серьезное научное основание. Еще в XVIII веке Ш.Монтескье сделал вывод о необходимости такого порядка, при котором законодательная, исполнительная и судебная власти, будучи относительно независимыми, “могли бы взаимно сдерживать друг друга”. Из потребности общества в “сдержках и противовесах” как противоядии от узурпации политической власти, выводит необходимость разделения властей и основная часть современных политологов[9].

Дело, однако, не только в этом. Хотя Г.Алмонд выводит функции из институтов, в реальном эволюционном процессе все происходит, по-видимому, наоборот: институты постепенно формируются под реально выполняемые функции. И в разделении властей нетрудно обнаружить реализацию более общего принципа разделения функций управления.

Не случайно нечто подобное наблюдается и в технических, и в биологических объектах. В современных же сложных общественных системах попытка любой из ветвей власти занять доминирующее положение, “подмять” под себя другие ветви неизбежно приводит, в случае успеха, к ослаблению последних и завершается, в конечном счете, потерей управляемости. В этом отношении весьма поучителен пример советской власти: замахнувшись поначалу на всевластие, эти органы народного представительства не справились с управлением и оказались в плену у исполнительных органов, а возобладавшее в результате всевластие бюрократии, исполнительной власти завершилось крахом самой системы. Потребность в разделении властей прямо вытекает из различия их политических функций и ориентации на различные критерии эффективности.

Законодательная власть служит, прежде всего, в качестве органа, артикулирующего и агрегирующего волю и интересы определенных социальных групп, формулирующего социально и идеологически ориентированные цели. В демократическом обществе она соизмеряет свои действия с мнением избирателей, которое и является для нее основным критерием эффективности. Перед исполнительной властью стоит иная задача – обеспечить реализацию общественной воли. О ее эффективности судят, соответственно, по степени достижения поставленной цели и оптимальности затраченных для этого усилий и средств, социальной цене содеянного. Критерий эффективности правоохранительных органов – правопорядок, соответствие закону, справедливость.

Востребуются и различные типы людей, исполняющих соответствующие политические роли. Чтобы хорошо выполнять обязанности депутата, важно быть коммуникабельным, внушать доверие людям, уметь проникнуться их интересом и отстаивать свою точку зрения. В итоге депутат почти неизбежно оказывается идеологически сориентированным, что находит организационное выражение в формировании в парламентах депутатских групп, фракций, блоков. Чиновник же должен, прежде всего, хорошо знать свой участок работы и быть профессиональным управленцем. От судьи требуется знание законов и развитое чувство справедливости. Проявление идеологических пристрастий, формирование политических группировок в работе как администрации, так и правоохранительных органов, вряд ли уместно.

Особую, еще недостаточно осознанную политиками и политологами роль в управлении обществом играет функция учета. Ее смысл – в формировании адекватного представления о ситуации, необходимого при осуществлении всех остальных функций власти. Вне правильного и своевременного учета решающих факторов управления, без знания и понимания того, что происходит в обществе и в самих структурах власти, невозможны ни принятие грамотного решения, ни оптимальная организация его исполнения, ни эффективный контроль.

Главное, ради чего осуществляется учет, – выявление истинного положения дел и прогноз последствий политического решения или действия. Критерий же истины – практика. Она и является главным критерием эффективности учета, подтверждая или опровергая выводы аналитиков. Отсюда же – требования к их профессиональной подготовке. И так же как в структурах исполнительной и судебной власти, здесь противопоказаны идеологические пристрастия и политическая ангажированность. Более того, в отличие от государственного чиновника трех перечисленных ветвей, аналитик-политолог в своей исследовательской деятельности должен быть свободен от пристрастия по отношению не только к партиям или отдельным личностям, но и к самому государству, к его решениям и законам. Иначе он будет искать не истину, а обоснование установленного порядка. Значит, лучше, чтобы аналитик чиновником не был.

Именно последнее обстоятельство упускает из виду значительная часть современных российских политиков, привычно предпочитающая пользоваться услугами “лично преданных”, идейно близких либо просто зависимых консультантов. Заметно и стремление органов государственной власти опереться на аналитическую поддержку собственных чиновников. Отсюда – неизбежные просчеты в оценке ситуации и прогнозировании событий.

Опыт западной демократии подсказывает, что больший эффект можно получить, задействуя независимые аналитические структуры. Вряд ли беспристрастно, но все-таки справедливо упрекали западные политологи своих советских коллег в отставании, объясняя это тем, что “их основная деятельность ограничена официальной пропагандой марксизма-ленинизма”[10]. Зато у нас есть теперь опыт, дающий, казалось бы, основание сделать выводы первыми. Возможно, настало время расширить понимание принципа разделения властей, включив в него тезис об особом, относительно независимом статусе информационных и учетно-аналитических структур.

Принцип разделения властей в том виде, как он представлен у Ш.Монтескье, имеет одну примечательную особенность, которая остается за пределами внимания политологов, – по-видимому, как его не заслуживающая. Говоря о трех родах власти – законодательной, исполнительной и судебной, – под исполнительной властью он подразумевал ветвь, ведающую вопросами международного права, а вовсе не вертикальный “приводной механизм”[11]. Неужели не придал значения мыслитель столь важной детали?

Есть лишь одно разумное объяснение этому: такого могущественного вертикального механизма в те времена просто не существовало. И это на самом деле так. Внутренние функции того, что теперь называют центром, сводились, главным образом, к принятию решений и контролю сверху. Так уж устроено феодальное государство, что за исполнение законов отвечают на местах. Исторически сложившееся “местное самоуправление” баронов и князей, а в России – губернаторов, обеспечивало ему адаптацию к местным условиям. Громоздкая структура исполнительной власти была востребована позднее, с либерализацией экономики и демократизацией политической сферы. Каждая западная демократия прошла путь через гипертрофированную исполнительную вертикаль. То же произошло и с советской властью в России, которую можно рассматривать и как неудавшуюся попытку осуществления непосредственной демократии масс в сочетании с плановой государственной экономикой.

Горький опыт авторитарной волны, прокатившейся по Европе в 30-е годы и захлестнувшей отнюдь не одну Германию, был учтен в послевоенных конституциях, закрепивших права провинциального и местного самоуправления. Но все-таки наиболее жесткой была, пожалуй, реакция Германии, где ответственность за исполнение законов прямо возложена на земли, а функции исполнительной вертикали четко ограничены обеспечением несущего каркаса общественной системы. “Земли самостоятельно исполняют федеральные законы, поскольку настоящим Основным законом не устанавливается или не допускается иное”, – гласит Конституция ФРГ[12].

Дело опять же не только в “сдержках и противовесах”. Сама природа управления требует увеличения числа степеней свободы с усложнением самоуправляемой системы и условий ее адаптации. Эту потребность можно рассматривать как одно из проявлений принципа необходимого разнообразия.

Преимущества, которые дает децентрализация, давно известны и используются в организации производства. Здесь конкурентная борьба гораздо динамичнее, чем в сфере внутри- и межгосударственных отношений, и в отличие от политики, в производстве невозможно помыслить успехи управления в отрыве от успехов предприятия в целом. Для случая России с ее масштабами и склонностью к непроторенным путям поучителен характерный опыт управления японским концерном “Мацусита”, показавший, что степень необходимой децентрализации тем выше, чем крупнее компания и чем выше неопределенность внешней среды. Разумеется, при этом сохраняется и та степень централизации, которая обеспечивает проведение единой стратегии[13].

Уже перезрела потребность в новом распределении власти по вертикали и в России. Общество осознало это давно. В России оно вообще дозревает прежде элит, и может быть, в этом одна из главных причин, по которым реформы здесь осуществляются с опозданием и вечно приобретают столь драматичный характер. Перераспределение же власти вовсю идет, и пока его необходимость не будет осознана Москвой, ее борьба с региональными элитами так и будет напоминать перетягивание каната с угрозой (не всегда, к сожалению, только демонстративной) использования новейших видов вооружения.

Принцип разделения властей в том виде, как он понимался Ш.Монтескье и И.Кантом два с лишним столетия назад, пора переосмыслить и привести в соответствие с современными реалиями. Не было тогда ни проблемы региональной автономии и местного самоуправления, ни потребности в столь всеобъемлющей и глубокой диагностике происходящих изменений. Была лишь властвующая элита, внутри которой только и имело смысл ставить вопрос о переделе властных полномочий. Сегодня же сама жизнь заставляет задуматься о месте периферийных структур и институтов диагностики в структуре власти и их взаимоотношениях с другими ветвями. Идет нормальный процесс расширения границ политического общества, проникновения политической системы в недра гражданского общества за счет сокращения политических функций государства.

Разумеется, полностью разделить ветви власти можно только в абстракции. Это связано со многими причинами, и в первую очередь, с невозможностью на практике полностью разграничить функции управления. Каждая из ветвей власти по необходимости осуществляет весь набор этих функций в пределах осуществления главного своего предназначения. Законодатели не могут ограничиться принятием решений – они должны обеспечить исполнение определенной их части хотя бы в пределах самоорганизации с участием собственного исполнительного аппарата; значительная часть решений, так называемых подзаконных актов, не может не приниматься в недрах исполнительной власти и т.д.

Невозможно, по-видимому, полностью избежать и взаимного вмешательства ветвей власти в дела друг друга. Например, во всех странах с развитым демократическим механизмом законодательным органам предоставлена возможность контролировать исполнение принимаемых ими решений. Распространение права на деятельность депутатов и чиновников ставит тех и других в зависимость от правоохранительных органов. Все это ведет к неизбежному конфликту, который, однако, в стабильных политических системах введен в жесткое правовое русло и не приобретает характера опасных для общества политических катаклизмов.

Абсолютизировать разделение властей нельзя и потому, что по природе своей, в конечном счете, власть едина. В одной системе не могут долго сосуществовать два независимых субъекта управления. Исторический опыт, в том числе и опыт двоевластия в России 1917 года, свидетельствует о том, что это общее правило справедливо и для общественных систем. Реальная мера и границы разделения властей, обеспечивающие стабильное и эффективное управление обществом, вырабатываются исторической практикой.

Эффективность политической власти

Особенностью политической власти является ее элитарный характер. Она осуществляется слоем, составляющим в обществе незначительное, точнее – ничтожное меньшинство. Конечно же, придя к власти, овладев государственным механизмом, политическая элита получает доступ ко всем перечисленным выше ресурсам власти. Но как воспользуется ими элита, в немалой степени зависит от ее собственных качеств, таких как сплоченность, способность входящих в нее людей к лидированию и управлению, наличие в их собственной среде полноценных источников власти всех типов. Этим, наряду с наличием ресурсов власти в самом обществе, также определяется мера влияния элиты на общественные процессы, эффективность власти. Как оценить эту меру?

Для тех, кто реально управляет обществом, для политической элиты и государства эффективность их власти определяется степенью достижения поставленных целей. Это – достаточно очевидный и поддающийся наглядной оценке критерий. В российской политологии такое понимание эффективности власти является преобладающим[14].

 

 

Рис. 20

Критерий этот может быть очень просто описан математически, что особенно важно для исследователя. Если оценивать состояние общества, как и любого другого исследуемого объекта, набором n определенных параметров xj (1 j n) и найти для каждого из них количественное выражение, то в любой момент времени данному обществу будет соответствовать точка, его “образ”, в n-мерном пространстве этих параметров. Можно говорить и о соответствующем векторе в этом n-мерном пространстве.

Теперь, если общество в его существующем, начальном состоянии соответствует вектору нач, а политическая элита запланировала, предприняв i-е действие, перевести его в состояние, соответствующее вектору i,план, то результатом этого ее i-го действия, т.е. i-го применения власти, будет общество, находящееся в состоянии, реально достигнутом, i,дост (рис. 20). Приняв точку нач за начало (0) координат, мы можем представить эффективность i-того управляющего воздействия как проекцию OAi вектора i,дост на вектор i,план – путь, пройденный в намеченном направлении: OA.

Иными словами, эффективность конкретного властного воздействия Pi выразится формулой:

 

Если же взять действия элиты за определенный, достаточно большой промежуток времени, то можно оценить эффективность ее власти как среднее арифметическое эффективности всех (m) наиболее значительных ее действий за этот период:

 

Разумеется, не следует абсолютизировать точность подобного рода измерений и расчетов, но представление о тенденциях реального политического влияния элит, эффективности политической власти с точки зрения достижения цели из них получить можно.

Но если критерием эффективности власти избрано достижение цели, то следует признать эффективной и власть, для общества разрушительную, если только разрушение является сознательно поставленной целью. Для властвующего субъекта это звучит нормально. Но в обществе судят иначе. До тех пор, пока данная власть хоть в малейшей степени служит людям символом их идентичности с обществом, пока органы власти в глазах большинства олицетворяет страну, ее действия, идущие вразрез с интересами этого общества, воспринимаются как ошибки, как неэффективность. Даже если рассудок указывает людям, что цели данного правительства не совпадают с их целями, из неосознаваемого сознательного извлекается тот критерий эффективности, который позволяет отличить политическую систему от псевдосистемы.

Высшей целью, неотъемлемой функцией и предназначением власти, как и управления в целом, является сохранение и развитие, адаптация всей системы, – в случае с политической властью – общества. Поэтому наряду с эффективностью целедостижения следует иметь в виду и эффективность адаптации, гомеостазиса, сохранения и развития общества как такового, – эффективность предназначения.

По отношению к тому, что в теории управления называют гомеостазисом, а в политической науке адаптацией, сохранением и развитием, все иные цели политической элиты имеют подчиненное, второстепенное значение. Понимание этого является одним из основных показателей степени ее зрелости. И общество, в конечном счете, оценивает эффективность политической власти именно этим критерием.

В первом приближении для простых людей власть тем эффективнее, чем лучше она обеспечивает поступательное развитие общества, выражающееся в повышении уровня и качества их повседневной жизни. Но на более глубинном уровне власть оценивают по предоставляемой ею возможности самореализации для каждого, по расширению поля идентичности, где Я = ЯЯ = Ты и Я = Мы. Выражается эта оценка в различных проявлениях степени доверия к властям, в том числе и на выборах.

Что касается России, то здесь больше чем где бы то ни было социальное самочувствие людей переплетено с их индивидуальным самочувствием и определяется именно возможностью самоидентификации. Не случайно многие из тех, кто пережил распад СССР в сознательном возрасте, воспринял это как личную драму, ущемление собственного Я. Отсутствие среди конкурентов нынешнего президента личности, с которой можно было бы связать реальные надежды на расширение поля идентичности, стало, думается, решающим фактором его победы на выборах 1996 года.

Легитимность, эффективность, стабильность

Таким образом, проблема эффективности оказывается напрямую связанной с проблемой признания обществом правомерности, справедливости существующей политической власти. И хотя в распоряжении элиты, казалось бы, находятся все ресурсы власти, это не может гарантировать ей устойчивости собственного положения без обретения решающего ресурса – добровольного согласия на то основной части населения.

Проблема признания власти обществом есть проблема легитимности[15]. Проще всего мерить легитимность в духе юридического позитивизма – соответствием закону, с точки зрения признания на территории данной страны и на международном уровне. Как это нередко и делается[16].

Но простота эта – кажущаяся. Если под легитимностью власти подразумевать ее законность, то как отнестись к проблеме, поставленной, к примеру, Р.Мертоном, – когда власть легитимна  только для некоторых, но не для всех социальных групп[17]? Можно, конечно, представить себе, что этой и других такого рода проблем при наличии закона не существует. Но реальная жизнь, особенно в современной России, не располагает к иллюзиям.

Как только общество попадает в зону системного кризиса, возникает проблема применения определенного таким образом понятия легитимности. Даже законопослушный И.Кант признавал право народа на бунт, если законный монарх оказался тираном. Только и он не предложил убедительного критерия тирании. Все упирается в банальный вопрос: а судьи кто?

Во все времена судьей в таких вопросах, в конечном счете, являлся народ. Разрешения на бунт не испрашивают. Проблема легитимности на в законности, а в отношении общества. Недаром С.Липсет проводил аналогию между легитимностью власти и доверием к денежной единице[18].  Понятие легитимности становится конструктивным подспорьем в диагностике отношений “власть « народ”, когда трактуется не в узко юридическом, а в социально-политическом смысле, как признание правомерности существующей власти собственным обществом и другими государствами[19]. Можно говорить, соответственно, о внутренней и внешней легитимности.

Легитимность политической власти обусловливается многими обстоятельствами, среди которых – популярность лидеров, соответствие режима и целей элиты, ее принципов и способов действия традициям, нашедшим или не нашедшим отражение в законах, и т.п. Нельзя не видеть и глубокие ее предпосылки, коренящиеся в экономических интересах доминирующих социальных групп. Чтобы пользоваться устойчивым признанием общества, политическая власть должна иметь опору в тех классах и слоях, с интересами которых оно, прежде всего, связывает материальное благополучие граждан.

Свое отношение к власти общество формирует, соотнося ее проявления с основными стереотипами собственного сознания. Всю совокупность такого рода стереотипов, из которых складывается нормативная основа политики, можно условно разбить на три основные компоненты. И если согласиться с тем, что источником власти является народ, то эти три компоненты можно назвать тремя источниками легитимности.

Первый из них, идеологический, содержит установки, ориентированные на интересы лишь части общества, но именно той части, с которой оно связывает свои перспективы. С одной стороны, это – сфера Я актуального, сфера отчуждения. Идеологические стереотипы отражают существующее неравенство, признание всеми того неутешительного факта, что Я ¹ Ты. С другой, в них негласно, но прочно, на уровне неосознаваемого сознательного зафиксирован общественный договор о “социальном партнерстве”. Не имеющие средств производства (или государственных должностей, или принадлежащие низшим сословиям) соглашаются с тем, что это есть у других, за что эти другие соглашаются обеспечивать их существование на исторически приемлемом уровне. Будучи вытеснен в неосознаваемое, договор этот становится частью культуры народа.

Вторая группа стереотипов – стереотипы права – отражает потребность общества в правилах игры, в регулировании отношений между Я и Ты, раз уж так случилось, что мы разные, но договорились о “социальном партнерстве”. И заключается еще один негласный общественный договор – на этот раз в общепринятом смысле, по Ж.-Ж.Руссо, закрепляющий неравенство Я ¹ Ты силой государственного принуждения[20]. Этот договор тоже становится элементом культуры.

И наконец, третья группа – нравственная, содержащая установки общечеловеческого характера: не укради, не обмани, не убий. Здесь человек представлен неотчужденным, как сущность. Когда Я = Ты, а значит, Я = Я. Договор здесь не нужен, а торг – неуместен. С расширением зоны влияния, повышением роли этой группы стереотипов связано расширение поля идентичности человека, преодоление отчуждения. Здесь мы находим верный признак того, движется ли общество по восходящей, развивается, или же, наоборот, деградирует.

Сообразно трем названным группам стереотипов в структуре легитимности можно различить три компоненты, три ее источника: идеологический, правовой и нравственный. Позиции власти устойчивы, когда она легитимна во всех этих трех компонентах. Это – одна из сложностей легитимации власти в условиях всякой общественной трансформации.

В условиях же кризиса, когда общество переходит их одного состояния в другое не плавно, а скачком и под впечатлением надвигающейся катастрофы, процесс отражения, формирования стереотипов не поспевает за изменяющейся реальностью. Прежние стереотипы переосмысливаются, вытесняются в неосознаваемое, а на их место приходят новые, наслаиваются на старые, – и в этой динамичной ситуации происходит нарушение внутренней непротиворечивости самих этих норм.

Объективная трудность легитимации любой политической власти в современной России состоит в противоречии между сформировавшимися в процессе исторического развития и возникшими в ходе трансформации общества стереотипами общественного сознания, а также внутренней противоречивости новых стереотипов. Для России характерно сегодня отсутствие общепризнанных идеологических ценностей. Более того, практическое воплощение как прежних стереотипов авторитарного общества, так и новых либеральных ценностей, как выяснилось, влечет за собой нарушение нравственных норм. Те и другие не соответствуют и существующим юридическим нормам. В этих условиях политическая власть постоянно лавирует и получает возможность действовать сообразно собственным ценностным и нравственным ориентациям, не всегда в согласии с законом.

Имеет свою структуру и оцениваемая обществом политическая власть. Естественно рассматривать ее как единство субъекта, цели и средства. Субъекты – это осуществляющие власть лидеры, цели представляют собой идеологию власти, а средство – это ее структура, режим. Обществу небезразлично, кто ведет его, куда ведет и как. Различают, соответственно, и три уровня легитимности: персональный, идеологический, структурный. Правда, П.Шаран называет их источниками легитимности[21], но источник ее следует все-таки, думается, искать в народе, в стереотипах общественного сознания. Чтобы власть была вполне легитимной, необходимо, чтобы общество признало правомерными ее цели, режим и лидеров, соотнеся их с общепринятыми нормами морали, идеологии и права.

Таким образом, мы разложили проблему легитимности по трем основаниям. Первое дает ответ на вопрос о зонах легитимности – кто судит о ней: собственный народ или международное сообщество. Второе – как судит, с чем сравнивает, каковы критерии: стереотипы общественного сознания, компоненты или источники легитимности. И третье – о чем судит, из чего складывается у людей представление о политической власти: ее структура, уровни легитимности.

Мы получили три относительно независимых измерения и можем представить проблему как существующую в трехмерном пространстве легитимности (рис. 21), или матрицу размерностью 3 ´ 3 ´ 2. Обозначим буквой А уровни легитимности (A1 – персональный, A2 – идеологический, A3 – структурный), В – источники легитимности (B1 – идеологический, B2 – правовой, B3 – нравственный) и С – зоны легитимности (C1 – внутренняя, C2 – внешняя). Теперь проблему легитимности можно наглядно представить во всей ее сложности, как состоящую из 18 подпроблем, отраженных на схеме как ячейки пространства, ограниченные ребрами AiBjCk. К примеру, ячейка A3B2Cотображает легитимность режима по отношению к правовым стереотипам сознания собственного народа. Вторая же выделенная ячейка, A1B3C2, – это персональная легитимность по отношению к нравственным стереотипам мирового сообщества.

 

Рис. 21

Присутствие политической власти в любой из ячеек означает, что ею взят соответствующий, один из 18, барьер легитимности. Ее отсутствие там равнозначно нелегитимности по соответствующему основанию. В практике, видимо, редко встречаются случаи абсолютной легитимности, и людям ради одних достоинств власти приходится мириться с отсутствием других.

В этом и сложность легитимации, и залог устойчивости политической власти, имеющей достаточно простора для маневра с целью компенсации недостатка легитимности по одним основаниям ее наличием по другим. Такой “эффект мерцания” приходится наблюдать в реальной политической жизни, и пространство легитимности можно сравнить при этом с переливающимися огнями салюта: в одном месте вспыхнет, в другом погаснет, затем вспыхнет в третьем. Это постоянное движение позволяет политическим системам сохранять динамическую стабильность, апеллируя то к одним, то к другим стереотипам и критериям, одновременно увязывая легитимность внешнюю и внутреннюю. И так без конца, пока не наступит время политического кризиса, когда отсутствие проблесков в пространстве легитимности напомнит обществу, что пора что-то радикально менять.

Существует, однако, фактор, способный разом либо зажечь для политической власти все огни “новогодней елки легитимности”, либо загасить их в самый, казалось бы, разгар единения власти с народом. Это – фактор эффективности.

Степень легитимности связывает между собой эффективность власти в обоих аспектах – целедостижения и адаптации. Если эффективность адаптации, гомеостазиса падает и если при этом у граждан достаточно развито чувство идентичности человека и общества, Я = Мы, то в обществе нарастает раздражение, недовольство, ощущение дискомфорта. При этом власть утрачивает легитимность, а общество – готовность следовать ее установкам. Отсюда – потеря управляемости и снижение эффективности целедостижения. И наоборот, бессилие власти осуществить поставленные цели снижает ее авторитет, ведет к утрате легитимности и способности обеспечить гомеостазис.

 

Рис. 22

Существование взаимосвязи между легитимностью и эффективностью подмечено давно. В политической науке используется примечательная классификация режимов по основаниям легитимности и эффективности, предложенная С.Липсетом (рис. 22)[22]. Здесь “A” – высокий уровень легитимности и эффективности (современные США, Швеция, Великобритания, ФРГ); “B” – режимы легитимные, но неэффективные (современная Италия); “C” – эффективные, но нелегитимные режимы (Италия, Германия в 30-е годы); “D” – режимы нелегитимные и неэффективные. К последнему квадрату, по-видимому, неумолимо приближается Россия.

Опыт истории выявляет закономерность: рано или поздно из квадрата “А” политические системы перекочевывают в квадрат “В”, и если задерживаются там слишком долго, то утрачивают легитимность и переходят в квадрат “D”. Дальнейшие события могут развиваться по пяти сценариям:

- мобилизация внутренних ресурсов эффективности существующим политическим режимом в состоянии гомеостазиса и возвращение в состояние “А” (Франция конца 60-х годов);

- мобилизация внутренних ресурсов общества с утратой гомеостазиса только политической системой, посредством политического переворота, повышение эффективности при отсутствии легитимности и переход в состояние “С” с последующей легитимацией – возвращение в “А” (вариант Пиночета в Чили);

- мобилизация внутренних ресурсов общества через системный кризис, с утратой социально-политического гомеостазиса, посредством социальной революции и переход через “С” в “А” (Великая французская революция или Россия февраля и октября 1917 года, осени 1993 года);

- катастрофа, распад общественной системы в целом (Восточная Германия, Южный Вьетнам, СССР);

- повышение эффективности с последующей легитимацией – через “С” в “А” – за счет внешних ресурсов (послевоенные Япония и Западная Германия).

Многое зависит от того, насколько далеко заступила политическая власть за границу между “В” и “D”.

Максимально эффективной и устойчивой является политическая власть, легитимированная на всех трех уровнях по отношению ко всем трем источникам и в обоих зонах легитимности. В этом – условие ее стабильности, способности адаптироваться к изменению внешних и внутренних условий управления, обеспечивать адаптацию и развитие общественной системы в целом.

Как видим, соотношение эффективности и легитимности напрямую связано со стабильностью политической системы и общества в целом. Эту взаимосвязь исследовал С.Липсет, представивший ее в виде следующей таблицы[23]: 

 

Легитимность

+

-

+

-

Эффективность

+

-

-

+

Стабильность

A

B

C

C

При наличии эффективности и легитимности режим стабилен (А), при их отсутствии – нестабилен (В). При наличии же только одного из двух компонентов режим находится в неустойчивом положении (С).

Легитимация власти в России

Проблема легитимации – не из числа простых. Позволим себе поэтому рассмотреть ее на близком нам примере современной России. Тем более, что история последних лет дает богатейший материал, который когда-нибудь войдет в учебники по стратегии и тактике легитимации.

Ситуация в России типична для “революции сверху”. Все годы преобразований российская политическая элита остро нуждается в признании обществом ее целей, а также режима и лидеров, способных эти цели осуществить. Она стоит перед необходимостью доказать преимущество и жизнеспособность либеральных идеологических ценностей в российских условиях, их соответствие нормам морали и придать этим ценностям юридическую форму, отразить их в нормах права. Иными словами, стоит задача увязать свою политику с доминирующими стереотипами общественного сознания.

Для России характерно сегодня отсутствие общепризнанных идеологических ценностей. Прежние ценности патерналистского государства, авторитарной системы управления экономикой дискредитированы в глазах значительной части общества, а либеральные идеи не утвердились в качестве безусловного идеала. Общественное сознание находится в состоянии ломки. Одни стереотипы и мифы утратили привлекательность, другие не обрели ее. Это делает легитимацию власти по отношению к идеологическим нормам проблемой номер один.

Более того, реализация либеральных идей на данном этапе влечет за собой нарушение многих нравственных норм. Здесь и проблема пенсионеров, оставшихся после десятилетий честного труда без средств к достойному человека существованию, и неравные возможности молодежи, и криминализация общества, и оттеснение на вторые роли гуманитарных сфер, образования, медицины, науки.
Все это усложняет легитимацию власти по отношению к нормам морали. И одновременно с утверждением либеральных ценностей в качестве общественного идеала идет процесс их дискредитации.

Менее всего следует ожидать, однако, реанимации господствовавшей долгие годы в СССР идеологии всеобъемлющего огосударствления производства. Больше шансов имеют, думается, иные перспективы. Если нынешней элите удастся в ближайшие год – два продемонстрировать преимущество либеральных принципов в экономике, общество примет их и признает в качестве легитимных. Если нет, может восторжествовать иная система ценностей, основанная на отрицании обоих испробованных им вариантов.

Такие системы ценностей существуют и предлагаются различными партиями в качестве альтернативных направлений реформы. Одна из них – социально ориентированный рынок, предполагающий соединение предпринимательства с государственной политикой социальных гарантий и поддержки образования, науки, культуры и других неконкурентных, но общественно значимых сфер. Такая модификация либеральной идеологии могла бы, по-видимому, найти поддержку достаточно широких слоев и стать основой гражданской консолидации. Ее авторам не обойти, однако, проблему необходимых в этом случае материальных ресурсов.

Находит сторонников идеология бывших диссидентов-социалистов, вступивших еще в 60-е годы в конфликт с советской властью, что дает им сегодня моральное право отстаивать свои идеи, отмежевавшись одновременно и от сегодняшнего, и от старого режима. Они и их нынешние последователи не приемлют политический строй СССР как несоветский и несоциалистический по сути. В отличие от прежней и новой номенклатуры, эти люди делают ставку не на бюрократию и не на предпринимателя, а на человека труда и коллективные формы собственности. Непросто, однако, доказать сегодня преимущества коллективного ведения хозяйства.

Но могут возобладать и экстремистские настроения, замешанные на идеологии национал-патриотизма, социал-шовинизма, любых иных “мобилизующих” стереотипах тоталитарной компоненты сознания. Почва для такого поворота существует. Общество нуждается в утраченных символах идентичности, и сильная личность под флагом национальной исключительности прекрасно подходит для этих целей. Для этого, правда, пришлось бы извлечь из неосознаваемого сознательного русских, составляющих основу населения России, символы русской нации, которых там, по-видимому, просто нет. Верно подметил Н.Бердяев: “Национализм у нас всегда производит впечатление чего-то нерусского, наносного, какой-то неметчины”[24].

В конечном же счете, вопрос о том, какие идеологические ценности возьмут верх, – либеральные, монархистские, социалистические, национал-патриотические, – в конечном счете, будет решаться в экономике. Та идея, которая обеспечит экономический рост, с которой общественное сознание свяжет представление об эффективной власти, и будет признана обществом в качестве духовного ориентира. И наоборот, идеи и политические отношения, тормозящие экономическое развитие, не дающие простора инициативе производителя, будут отторгнуты. Проблема в том, что экономически эффективными могут быть лишь те идеи, которые согласуются с культурой народа.

Динамизм происходящих изменений затрудняет и создание стабильной правовой регламентации. Закон, отвечающий сегодняшнему состоянию общества, уже назавтра становится тормозом и не устраивает никого. Это порождает проблему легитимации на уровне права. Как всякая молодая политическая элита, российская элита склонна к юридическому романтизму. Она питает иллюзию, будто добившись в какой-то момент решающего превосходства, она может легитимировать свои цели, закрепив их юридически. Преувеличивается и значение процедурной стороны демократии. Отсюда – надежды, связанные с принятием конституции на референдуме, выборами президента, законодателей, местных органов власти. Вряд ли следует ожидать, что без решения более глубинных проблем эти кампании сами по себе сделают власть более легитимной, а политическую ситуацию – стабильной. Тем более в России, где любят “зрить в корень” и не придают большого значения таким мелочам, как форма, если только форма эта не несет в себе признаков символа идентичности.

Объективная трудность легитимации любой политической власти в современной России состоит еще и в противоречии между сформировавшимися в процессе исторического развития и возникшими в ходе трансформации общества стереотипами общественного сознания, а также внутренней противоречивости новых стереотипов. Для России характерно сегодня отсутствие общепризнанных идеологических ценностей. Выяснилось также, что практическое воплощение и прежних стереотипов авторитарного общества, и новых либеральных ценностей влечет за собой нарушение нравственных норм. Те и другие не соответствуют и существующим юридическим нормам. В этих условиях политическая власть постоянно лавирует и получает возможность действовать сообразно собственным ценностным и нравственным ориентациям, не всегда в согласии с законом.

Власть может стать по-настоящему легитимной лишь в условиях, когда идеологическая, моральная и правовая компоненты ее нормативной основы гармонично сочетаются друг с другом. В нынешней ситуации это вряд ли возможно.

Второй срез проблемы – по уровням легитимации: единство легитимации идеологической, структурной и персональной. Наряду с новыми идеологическими ценностями нуждаются в общественном признании новые политические структуры, сам режим. Авторитаризм сильно скомпрометирован, но и демократические ценности все чаще ставятся под сомнение. Демократия все больше отождествляется в общественном сознании россиян со снижением жизненного уровня, отсутствием элементарного порядка, беззаконием и коррупцией.

В условиях кризиса идеологических ориентиров политическая элита России первоначально сделала ставку на структурную легитимацию через демократизацию политической системы. Но здесь произошло то же, что и с либеральными идеями в экономике: демократические ценности одновременно и усваиваются обществом как противовес авторитаризму, и дискредитируются, выступая на поверхности в качестве одной из причин усиливающегося хаоса.

Итогом может стать новая модификация авторитарного режима. Реальная предпосылка для этого – обостряющаяся потребность общества в наведении порядка. Возможно, что в этом случае идеологические нормы отойдут на второй план. Тогда вектор общественного развития будет определяться персональным составом пришедшей к власти элиты.

Почву для такого поворота готовят сами либералы. Не имея возможности надежно легитимироваться ни на идеологическом, ни на структурном уровне, элита делает упор на персональный уровень легитимации. Используется одна и та же простая схема: через легитимацию лидера – легитимация режима и с помощью этого режима – осуществление реформ в рамках заданной идеологической парадигмы. Это отвечает российскому менталитету: расчет на хорошего царя, мессию, освободителя. Но подыгрывать этой архаичной стороне политической культуры небезопасно. Можно ли предугадать, кто завтра заступит на пост мессии?

И наконец, третий срез проблемы легитимности, зональный. Хотя внутренняя легитимность и является основой властвующего положения элиты, недооценивать роль внешней легитимации нельзя. Тем более, что международное признание бывает необходимо политической власти и для демонстрации своей эффективности собственному народу. В иных ситуациях, наоборот, обострение отношений с внешним миром служит консолидации населения вокруг собственной элиты, становится для нее решающим легитимирующим фактором на конфронтационной основе.

Непрерывное движение между ячейками внешней и внутренней легитимности является одним из главных компонентов стратегии любой политической власти. Достаточно вспомнить о регулярных подтверждениях твердости своей международной политики, предоставляемых властями США накануне каждых президентских выборов. Президент должен символизировать нацию, с которой считается весь мир. Теперь это усвоили и те, кто претендует на президентское кресло в России.

Есть, однако, существенная затруднительная деталь: внешняя легитимность политической власти России меряется сегодня регулярностью поступления траншей Международного валютного фонда. Причем критерии эффективности этой власти для собственных граждан и для внешнего наблюдателя различны. В этих условиях появившаяся во внешней политике российской элиты конфронтационная компонента, ставшая насущно необходимой для внутренней легитимации, реализуется в гомеопатических дозах и носит откровенно ритуальный характер. Внешняя зависимость, таким образом, еще более суживает возможности легитимации.

Внешняя легитимация политической власти России в еще большей степени, чем внутренняя, осуществляется через персональный уровень. С личностью Б.Ельцина связывают на Западе, прежде всего, перспективу трансформации России на приемлемой там идеологической и структурной основе. Формула внешней легитимации та же: легитимность президента и через него – легитимация режима и идеологического курса. Судя, однако, по объемам инвестиций, шаткость такого основания осознается западными политиками и кредиторами достаточно хорошо.

Даже беглый экскурс в область легитимации политической власти в России показывает, что неустойчивость здесь продолжает сохраняться и мало оснований ожидать ее преодоления в ближайшее время. Россия не вышла из зоны системного кризиса, который, как и всякий системный кризис, может завершиться двояко. Обществу требуется время для осознания происходящего, формирования новых и извлечения из неосознаваемого сознательного вытесненных туда прежних стереотипов. Элите, со своей стороны, необходимо еще дозреть до того, чтобы оценивать эффективность своей власти не по достижению собственных целей, не по адаптации и стабилизации сформированного ею механизма политического воздействия, а по зримым приметам развития общества. А на это, как уверяют специалисты, уходят десятилетия и даже столетия[25]. Хватит ли времени, отпущенного историей?


 

[1] См.: Философия власти /Гаджиев К.С., Ильин В.В., Панарин А.С., Рябов А.В. /Под ред. В.В.Ильина. – М., 1993. –  С.33.

[2] См., напр.: Дегтярев А.А. Политическая власть как регулятивный механизм социального общения // Политические исследования. – 1996. – №3; Халипов В. Власть. Основы кратологии. – М., 1995. – С.12-20.

[3] Блондель Ж. Политическое лидерство. – М., 1992. – С.9.

[4] Сен-Симон А. Письма к американцу // Избр. соч. В 2 т. – Т.1. – М. - Л., 1948. – С.316.

[5] См., напр.: Назаретян А.П. Демографическая утопия “устойчивого развития” // Общественные науки и современность. – 1996. – №2. – С.148.

[6] См., напр.: Пугачев В.П., Соловьев А.И.  Введение в политологию. – М., 1995. – С.88.

[7] См.: Там же. – С.88-90.

[8] Макиавелли Н. Государь. – М., 1990. – С.53.

[9] См., напр.: Философия власти / Гаджиев К.С., Ильин В.В., Панарин А.С., Рябов А.В. / Под ред. В.В.Ильина. – М., 1993. – С.177-183.

[10] Бро Ф. Политология. – М.,1992. – С.26.

[11] Монтескье Ш. О духе законов // Избранные произведения. – М., 1955. – С.290.

[12] Основной закон Федеративной Республики Германии (23 мая 1949 г.) // Конституции зарубежных государств. – М.,1996. – С.189.

[13] См.: Гончаров В.В. В поисках совершенства управления: Руководство для высшего управленческого  персонала. – М., 1993. – С.436.

[14] См., напр.: Основы политической науки /Под ред. В.П.Пугачева. В 2 ч. – Ч.I. – М., 1993. – С.121.

[15] См., напр.: Политология: Энциклопедический сло­варь / Общ.ред. и сост. Ю.И.Аверьянов. – М., 1993. – С.151.

[16] См., напр.: Политическая теория и политическая практика: Словарь-справочник / Под ред. А.А.Миголатьева. – М., 1994. – С.144.

[17] См.: Merton R. Social Theory and Social Structure. – N.Y., 1968. – P.176.

[18] Lipset S. Consensus and Conflict: Essays in Political Sociology. – New Brunswick - New Jersey, 1985. – P.23.

[19] См., напр.: Основы политологии: Краткий словарь терминов и понятий /Под ред. Г.А.Белова., В.П.Пугачева. – М., 1993. – С.64.

[20] См.: Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре, или Начала политического права. – М., 1906.

[21] См., напр.: Шаран П. Сравнительная политология. В 2 ч. – Ч.1. – М., 1992. – С.119.

[22] Приводится по: Шаран П. Сравнительная политология. В 2 ч. – Ч.1. – М., 1992. – С.117.

[23] Приводится по: Морозова Е.Г. Если власть легитимна // Политолог: взгляды на современность. – Вып.2. – М., 1995. – С.70.

[24] Бердяев Н. Судьба России. – М., 1990. – С.15.

[25] См.: Громыко А. Аппетит власти должен быть обуздан: Сделать это сможет национальная элита в условиях гражданского общества // Независимая газета. – 1996. – 30 августа.

 

 

ГЛАВА 5. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ

 

Контроль

Принцип обратной связи

Первый контур обратной связи. Артикуляция и агрегирование

Второй контур обратной связи. Память

Полярность обратной связи

Параметры политической обратной связи

Выборы: электорат и народ

 

 

Контроль

Обратной связи повезло существенно меньше, чем власти. Проблема эта явно обойдена вниманием политологов, и если выше мы страдали от изобилия дефиниций и подходов, то теперь трудность будет состоять в недостатке специальных исследований. На первый взгляд, это может показаться странным: ведь и демократичный Запад, и неудержимо рвущаяся к демократии Россия, казалось бы, в первую очередь должны проявить интерес к сигналам, идущим снизу. Но не проявляют.

На самом деле ничего странного в этом нет. Во-первых, власть, лидеры, элиты – материя, куда более привлекательная для исследователя, чем массы, которые еще и не платят. А во-вторых, как уже было отмечено, все мы пребываем в плену иллюзий собственного всесилия. Возможности человеческого интеллекта и управления бесконечны. А значит, не столь уж важно, как реагирует на наше воздействие объект. Надо только эту реакцию хорошенько замерить и все учесть, да еще познать объективные законы. Тогда любая цель достижима. Так надо ли утруждать себя проблемой обратной связи? И функцию эту на деле, как правило, подменяют учетом.

А в жизни управляющие не в меньшей степени зависят от управляемых, чем управляемые – от управляющих. Многие помнят, наверное, беседу Маленького принца с королем астероида из поучительной сказки А.Сент-Экзюпери. Король этот имел безграничную власть надо всем окружающим, над солнцем и звездами. Секрет его могущества прост: он повелевал им всходить и заходить тогда, когда им по природе положено: дожидался благоприятных условий. “Власть прежде всего должна быть разумной, – учил король своего гостя. – Если ты повелишь своему народу броситься в море, он устроит революцию. Я имею право требовать послушания, потому что веления мои разумны”[1]. Военный летчик, А.Сент-Экзюпери знал толк в управлении.

Еще Ф.Бэкон учил, что “природа побеждается только подчинением ей”[2]. Не только природа. Общество тоже. Не всегда можно однозначно сказать, кто кого контролирует. Недаром обратную связь в управлении так и называют – контроль[3].

Если об обратной связи написано не так много, то понятие контроля употребляется достаточно часто. И содержание его далеко не столь однозначно, как кажется на первый взгляд. В самом деле, под контролем чаще всего понимают такие элементы управления, как проверка исполнения принятых решений, поощрения, запреты и санкции, обеспечивающих соблюдение установленных норм, обратная связь и т.п. Уже из этого неполного перечня видно, что в одном этом слове заключено, как минимум, два противоположных значения: применение санкций к управляемому объекту и обратная связь – не одно и то же.

Но и это не все. Еще одно понимание контроля мы встречаем у К.Маркса. Вот лишь один характерный пример: “Необходимость общественно контролировать какую-либо силу природы в интересах хозяйства, необходимость использовать или обуздать ее... играет решающую роль в истории промышленности”[4]. В таком контроле ни о санкциях речи не идет, ни об обратной связи.

 Примечательно, что именно в таком же смысле трактуют это понятие многие западные социологи. Всякое целенаправленное действие, имеющее целью преумножить, сохранить или упрочить общественное богатство, поддержать равновесие и стабильность общественной системы, рассматривается ими как акт социального контроля. В этом контексте его субъектом является каждый, кто действует в интересах общества, кто способствует развитию социальной системы[5]. В широком, социологическом смысле этого слова контроль – это практическое овладение объективными законами развития, сущностными силами природы и общества, их использование в интересах людей.

До недавнего времени такое понимание социального контроля с порога отметалось советскими обществоведами, усматривавшими в нем апологетику буржуазного строя. Не допускалось и мысли о том, что трудящиеся, как и их эксплуататоры, могут быть субъектами контроля при капитализме. Поучительный парадокс: именно в рамках “буржуазной лженауки”, а не официального марксизма, получали развитие идеи его основоположников.

В таком контроле заключена свобода в смысле “Я могу”. Но при одном условии. Если “Я хочу” согласуется с сущностью объекта. Есть лишь один способ овладеть потенциалом природы и общества, поставить их себе на службу: подчиниться им. Человек не может взлететь вопреки законам природы, – но он летает, подчинившись. Не может он и наладить производство вопреки экономическим законам, но подчинившись им, производит много и качественно. Не может победить на выборах, не следуя ожиданиям избирателей. Объект диктует свою волю, и соизмеряя с ней собственные цели, человек обретает способность овладеть им. Чтобы почувствовать себя свободным в качестве субъекта управления, он должен идентифицировать себя с объектом. Его сущность и его “Я хочу” должны совместиться в сознании с сущностью этого объекта.

Ясно, что трактуемый в таком смысле контроль невозможно рассматривать как функцию управления. Это – социальный контроль. Объективные законы и сущностные силы управлению не поддаются. Вряд ли можно управлять, например, силой земного тяготения, но парашютист, и в самом деле, в состоянии контролировать ее, управляя собственным телом и куполом своего парашюта. В обществе в подобных случаях управление выступает как один из способов социального контроля, который, в свою очередь, по отношению к управлению выступает как цель.

Все это не отрицает правомерности рассмотрения контроля в смысле санкций. В Британской энциклопедии контрольные системы (control systems) определены как “любое средство, естественное или искусственное, посредством которого переменная величина или ряд переменных величин вынуждаются подчиниться, более или менее точно, некоторому предписанному правилу. Обычный пример искусственной контрольной системы – регулятор для удержания скорости машины в желательном постоянном значении. Другим простым примером является термостатическая тепловая система для регулирования комнатной температуры...”[6]. Видно, что мы были правы, использовав термин “регулирование” для обозначения одной из функций политической власти – контроля сверху, надзора.

Механизм подчинения нормам, предписанным субъектом управления, в основе своей схож с механизмом обратной связи. Тот и другой реагируют на отклонения управляемого объекта от заданных параметров. Но если при регулировании воздействию подвергается объект управления с тем, чтобы привести его в соответствие с предписанием, то обратная связь на основе этих отклонений корректирует сами параметры. Как субъект управления узнает об отклонениях в поведении объекта по его воздействию, так сам объект узнает об этом по регулирующему воздействию субъекта.

Различен и смысл двух этих противоположных воздействий. Без контроля сверху, как необходимой функции власти, управление, по-видимому, не состоится. Не будет, следовательно, функционировать тогда и важная часть адаптационного механизма общества – система сознательного управления, которая, собственно, и дает ему преимущества в адаптации и развитии по сравнению с низшими биологическими объединениями. В управлении сначала все-таки бывает слово. Здесь первична идея, образ желаемого. Затем в дело вступает воля, через которую объективируется его стремление к свободе. Она-то и реализуется в контроле сверху.

Но есть в нем ущербность, свойственная человеческому мышлению изначально. Это абстрактность, односторонность цели, ее неполное соответствие реальности. Принимая решение и контролируя его исполнение, субъект, конечно же, искренне полагает, что действует сообразно природе вещей, объективному закону, т.е. осуществляет социальный контроль. И в какой-то мере это действительно так, но всегда только отчасти. В той же мере, в которой решение отличается от закона, оно является его иллюзией. А надзор за осуществлением иллюзии является иллюзией социального контроля.

Через контроль снизу управляемый объект лишает субъекта его иллюзий. Он поправляет субъекта там, где тот принял их за природу объекта. В этом смысле контроль сверху идеален, обратная связь – материальна. Она постоянно подталкивает субъекта власти к осознанию реальной жизни. Тем самым она порождает и стимулирует тот процесс идентификации субъекта с преобразуемым миром, который для человека тождественен процессу развития. Именно обратная связь, контроль снизу, в конечном счете, отвечает за развитие человека и общества.

По сути дела, мы получили три понятия в одном. Применительно к общественным системам – это:

социальный контроль как цель управления, осуществление гомеостазиса, адаптации, развития системы;

контроль снизу как одна из функций управления, обратная связь;

контроль сверху как одна из функций власти, регулирование.

В этих трех слагаемых контроля нетрудно обнаружить три составляющие гегелевской триады: тезис – контроль сверху, антитезис – контроль снизу и синтез – социальный контроль. Контроль снизу возникает как ответная реакция на регулирующее воздействие власти. В нем – прямолинейное, симметричное отрицание власти, признающее факт ее существования и приводящее ее в оптимальное соотношение с природой самого объекта. Результатом их противоборства становится, как снятие, социальный контроль – контроль над ситуацией, адаптация и развитие общественной системы. Либо ее разрушение.

Все зависит, в конечном счете, от нормального функционирования обратной связи, контроля снизу.

Принцип обратной связи

Человек не любит расставаться с иллюзиями. Особенно в политике, где иллюзии эти способны приносить отнюдь не иллюзорные дивиденды. Потому-то управляющий, как правило, неохотно следует сигналам обратной связи. При этом он убеждает себя и других в том, что его иллюзии – это и есть сама жизнь. А когда решения оказываются невыполненными, а цели недостигнутыми, то виноватыми объявляются управляемые. И столь велика бывает сила внушения, что верят этому нередко и те, и другие.

Игнорирование сигналов обратной связи было, думается, в числе главных причин крушения и Советского Союза, и того, что называли мировой системой социализма. Поборники научного управления обществом не сумели устоять перед искушением политической предвзятостью. Провозгласив обратную связь фундаментальным принципом управления, применимым и к обществу[7],  они низвели ее смысл до ни к чему не обязывающего информирования. И это естественно: истина была почти официально признана привилегией верхов.

Не следует, однако, полагать, что советская наука представляет собой исключение. Еще в начале шестидесятых С.Бир сетовал, что “по какой-то непонятной причине мы научились хорошо использовать обратную связь только в определенных машинах: двигателях,  артиллерийских орудиях, судах и на некоторых предприятиях. В других областях она почти совсем неизвестна. Отсюда можно сделать вывод, что в идее обратной связи скрыта определенная сложность, которая является препятствием для ее понимания большинством людей, что ограничивает ее широкое применение в  экономических, социальных и промышленных системах управления”[8]. В свою очередь, У.Эшби верно подметил, что обратная связь намеренно игнорируется даже в экспериментах в области физиологии[9].

Нельзя сказать, чтобы теперь ситуация радикально изменилась. И в чем состоит мистическая “определенная сложность”, тоже, думается, понятно. Это, во-первых, высокомерие человеческого интеллекта, а во-вторых, – наличие у управляющих собственного интереса, для которого первая “сложность” подвернулась весьма кстати. Вот почему ни у кого не вызывает сомнения, что всякое сообщение, передаваемое сверху вниз, имеет форму императива, с той или иной степенью жесткости предписывает управляемому объекту линию поведения.  Обратной же связи отводится, как правило, функция информирования, передачи сведений о соответствии этого поведения поставленной задаче, т.е. учета.

В какой-то мере этот взгляд на обратную связь восходит к общим положениям кибернетики. Рассматривая действия автомата, Н.Винер, в частности, называет обратной связью “свойство, позволяющее регулировать будущее поведение прошлым выполнением приказов”[10]. Вроде бы и в данном случае функция обратной связи сводится к предоставлению субъекту лишь возможности учитывать поведение объекта, но можно его и не учитывать.

Однако для инженерной системы, которой, собственно, и адресованы изначально эти рассуждения, практически не существует границы между возможным и необходимым. Автомат, не реагирующий на контрольный сигнал или реагирующий на него неадекватно, – это испорченный автомат. “Всякая машина обладает свойством “портиться”, которым в теории часто пренебрегают”, – сокрушается У.Эшби[11]. Но когда речь идет о машине, этим, возможно, как правило, и следует пренебречь. Испорченную машину стараются не использовать. Ее чинят или выбрасывают. Это – не предмет кибернетики.

Иное дело, когда речь идет о социальной системе. Здесь управленческое действие, как и всякое прочее, осуществляется только через человека, поведение которого определяется не алгоритмами прямой и обратной связей, а интересом и настроением, опытом и знаниями. Он может проигнорировать информацию снизу либо использовать ее в целях, не совпадающих с целями системы. Это не значит, что реакция не последует, но вряд ли она будет оптимальной. Причем социальную систему с нарушенной таким образом обратной связью нельзя, подобно автомату, обменять на исправную. Ее ремонтируют “на ходу”. Значит, поведение таких систем, в отличие от неисправных технических, должно стать предметом особого рассмотрения.

Полезно усвоить, что всякое взаимодействие представляет собой взаимное воздействие. И прямое, и обратное в равной степени. Управление – это тоже взаимодействие. Различие между субъектом и объектом лишь в одном: субъект принимает решение. Без этого он не субъект. Но как-то повлиять на объект, не испытав при этом ответного влияния, невозможно. В этой сфере справедливо, по-видимому, утверждение, аналогичное первому закону И.Ньютона в механике: действие равно противодействию.

Противодействие управляемого объекта, – это и есть обратная связь. Оно существует всегда, хотя может приобретать различные формы. Это особенно важно учитывать, когда речь идет о социальных системах. Обратная связь есть свойство, не просто позволяющее, но побуждающее, принуждающее субъект управления корректировать свои действия. Вопрос не в том, существует такое воздействие или нет, а в том, насколько осмысленно и в чьих интересах реагирует субъект. Если реакция неадекватна, накопление ошибок управления неминуемо, а финал трудно прогнозируем. История советского общества – наглядный тому пример.

Рассказывают, что граф Алексей Орлов на заданный ему в Берлине вопрос о форме правления в России ответил: “Самодержавие, ограниченное цареубийством”[12]. За достоверность сей байки ручаться трудно, но смысл в ней заложен глубокий. Обратная связь может проявляться по-разному, она не сводится к функционированию специально сконструированных механизмов. Она существует, даже если таких механизмов не предусмотрено. И когда политолог утверждает, например, что при советском строе у нас в стране не существовало обратной связи, он не только грешит против истины, проявляя политическую предвзятость, но и уходит от исследования реально существующей проблемы.

Проблема же эта видится, прежде всего, в свойственной многим политикам переоценке своих возможностей и недооценке отдаленных последствий сиюминутного успеха. Попытки достичь желаемого результата во что бы то ни было в долгосрочном плане не так уж безобидны. От упоения возможностями управления предостерегал еще Ф.Энгельс. “Не будем, однако, слишком обольщаться нашими победами над природой, – писал он. – За каждую такую победу она нам мстит. Каждая из этих побед имеет, правда, в первую очередь те последствия, на которые мы рассчитывали, но во вторую и третью очередь совсем другие, непредвиденные последствия, которые очень часто уничтожают значение первых”[13]. Сегодня мы имеем, к сожалению, возможность в полной мере оценить пророческое значение этих слов. И совершенно очевидно теперь, что попытки “одержать победу” над обществом могут иметь еще более сокрушительный результат. Это – тоже обратная связь, и общество так же реагирует на не отвечающее его сущности управляющее воздействие, как и неживая природа.

По мнению В.Арнольда, “управление без обратной связи всегда приводит к катастрофам...”[14]. Наша точка зрения более категорична: без обратной связи управления нет. К катастрофам ведет отсутствие управления в случаях, когда оно необходимо, либо неадекватная системному гомеостазису обратная связь. Типичный для России, в том числе и последних лет, пример такой неадекватности – возникновение псевдосистемы политического управления, в которой политическая обратная связь работает на гомеостазис самого механизма управления, а не на поддержание стабильности всей системы, общества.

Все это дает основание говорить о том, что обратную связь можно рассматривать как общий принцип управления. Как всякий принцип, он действует независимо от нашего желания или нежелания. Управление и возникает-то лишь постольку, поскольку потенциальный субъект тем или иным способом узнает об отклонении системы, элементом которой он является, от нормального или желаемого состояния. Суть же принципа обратной связи состоит в том, что любое отклонение управляемой подсистемы от параметров, заданных управляющей подсистемой, порождает действие, корректирующее эти параметры. В одном важном аспекте такое понимание принципа обратной связи отличается от принятого в классической кибернетике, но к этому мы вернемся немного ниже.

Одно из принципиальных отличий общественных систем, как уже было отмечено, состоит в наличии двойного механизма адаптации (рис. 4). Социальная система относится к числу самоорганизующихся и самоуправляемых. Любой процесс управления, в том числе и политического, происходит здесь не изолированно, как в технических системах, не сам по себе, а в единстве с процессами самоорганизации.

С одной стороны, это упрощает задачу управления, снижает порог ответственности: если что недоглядели – “само рассосется”. Но с другой, велика степень неопределенности результата, да и формы стихийного саморегулирования не всегда имеют желаемые очертания. К тому же не во всем стихийные механизмы способны обеспечить гомеостазис общественной системы: политическое управление возникло в обществе не зря.

Все это имеет прямое отношение к политической обратной связи, которая также обеспечивается совокупностью двух слагаемых – стихийного и организованного в форме институтов, институированного. Причем, как свидетельствует история, пока существует государство, именно стихийные механизмы обратной связи обеспечивают формирование институированных.

Никто еще добровольно властью не поделился. Никто не желает, чтобы его контролировали, тем более снизу. Не только в России, – во всем мире становление и расширение пределов демократии происходит под давлением управляемых и сопровождается катаклизмами, острота которых зависит от уровня развития самой демократии и особенностей культуры народа. Но по мере развития институтов политического опосредования энергия политической обратной связи канализируется в организованное русло, а политическая элита становится более чувствительна к ее сигналам и менее свободна в выборе способов реагирования на них.

Первый контур обратной связи. Артикуляция и агрегирование

Вспомним теперь, что в обществе управленческое взаимодействие складывается не из одного, а из двух контуров обратной связи (рис. 19). Процесс институирования коснулся, главным образом, первого из них, а именно того, в котором прямая связь представляет собой политическую власть. И это естественно: проявления власти в нем более заметно, власть демонстрирует здесь более высокую эффективность в достижении цели. Это – та сфера, где управляемому объекту труднее уклониться от ее предписаний.

Исторически первым институтом политической обратной связи стало само государство. На самом деле механизм, изображенный на рис. 7, всегда работает в обоих направления. Но в течение многих веков он был единственным искусственным каналом коммуникации между субъектом политической власти и обществом как в прямом, так и в обратном направлении. До этого античная демократия дала пример организации непосредственного волеизъявления граждан в рамках государства, но отсутствие института волеизъявления рабов восполнялось стихийным обратным воздействием – низкой эффективностью труда и периодическими восстаниями.

В дальнейшем осуществление коммуникации сигналов прямой и обратной связей стало одной из немногих функций исполнительной власти феодального государства. Через густую сеть доносчиков, пыточные камеры, по челобитным простолюдинов и официальным сообщениям местных властей доходили до высшей знати сигналы о проявлениях недовольства, о фактах бедственного положения простых людей. Эта информация давала пищу для дворцовых интриг как способа давления на трон.

Такая система не могла существовать вечно. С усложнением человека и общества она стала утрачивать эффективность. Под давлением снизу стали появляться, сперва в структуре все того же государства, институты организованного воздействия на монархов – английский парламент, французское национальное собрание, российские думы.

Это, в свою очередь, стимулировало образование политического общества – неформальных политических объединений, протопартий, зачатков сегодняшних групп интересов. Начали выкристаллизовываться элементы, совокупностям которых предстояло вскоре образовать вместе с государством политические системы. В ряде случаев это позволило на какое-то время достаточно эффективно канализировать обратную связь. Россия составила исключение. Здесь неэффективность институированной обратной связи была компенсирована работой стихийного адаптера – событиями 1917 года.

В России же был поставлен и единственный в своем роде эксперимент в области обратной связи – в рамках государства была создана Рабоче-крестьянская инспекция, на которую возлагалась функция совершенствования всего властного механизма на основе контроля снизу. Но будучи встроенной в структуру государства и в условиях однопартийности РКИ очень быстро выродилась в еще один механизм контроля сверху[15].

А жизнь быстро усложнялась и становилась динамичнее. Она все настойчивее требовала повышения эффективности политической обратной связи. Стихийные механизмы адаптации срабатывали с большим запаздыванием, следствием чего становилось накопление ошибок управления и разрушительное противодействие снизу. Европа среагировала на сходную ситуацию отделением обратной связи от государства: формированием независимых от него каналов политической обратной связи – институтов политического опосредования, – образованием политических систем. Советская власть положилась на политическую обратную связь в рамках государственного механизма при фактическом отсутствии политической системы.

В итоге можно говорить о весьма корректно, почти как в лабораторных условиях, поставленном эксперименте, результаты которого убедительно показали неэффективность структурного объединения каналов политической власти и политической обратной связи в условиях современного общества. Такая система политического управления начинает работать на себя, воспринимая собственную устойчивость как высшую цель. Она неминуемо вырождается в псевдосистему политического управления.

Коварство ситуации, сложившейся в Советском Союзе, состояло в том, что возникший механизм политического управления собственной устойчивостью маскировал ошибки, неумолимо накапливавшиеся общественной системой и делавшие неустойчивым то, ради чего это управление и было вроде бы создано. Это как если бы регулятор Уатта заржавел и знал, что сдвинувшись под давлением пара, он может разрушиться. Тогда чем прочнее клапан, тем выше поднимается давление пара в котле, тем разрушительнее последующий взрыв. Важно усвоить этот урок.

Одна из особенностей общественных систем состоит в том, что для эффективного воздействия на органы власти по первому контуру обратной связи требуется определенный механизм преобразования мотивов, в большей части неосознаваемых, в какие-либо формы политического участия. Необходимо слово, идея, лозунг, в которых нашли бы отражение интересы и настроения человека и которые побудили бы его к определенному политическому поведению. Иными словами, необходима артикуляция интересов – преобразование интересов и потребностей в политические требования и действия.

Другая особенность обратной связи в общественных системах состоит в необходимости согласования артикулированных интересов, выработки общей линии поведения, принятия решения. Иными словами, для эффективного воздействия на органы власти по первому контуру обратной связи требуется также агрегирование интересов – согласование и объединение политических требований и действий.

Г.Алмонд и Д.Колеман выводят функции артикуляции и агрегирования интересов из наличия, соответственно, групп интересов и партий, связывая с этими институтами реализацию каждой из этих них[16]. Но не следует думать, что помимо и в отсутствие партий агрегирование интересов не происходит, а без групп интересов невозможно артикулирование, – что в обществе, не отвечающем современным западным образцам, обратная связь отсутствует. В частности, под группами интересов они понимают четыре типа структур: институированные (органы государственной власти, армию и т.п.), неассоциированные (родственные, возрастные, этнические, региональные группы), аномические (более или менее спонтанная демонстрация, бунтующая толпа) и ассоциированные (профсоюзы, союзы предпринимателей, общественные организации) группы интересов[17]. Такой подход выводит за пределы западоцентризма и позволяет найти механизм артикуляции в политической системе любого типа.

Тем не менее и логика взаимнооднозначного соответствия “артикуляция « группы интересов” и “агрегирование « партии” дает достаточно конструктивный инструментарий для исследования институированных форм политической обратной связи. Интересен, в частности, предложенный А.Агом сравнительный анализ механизмов артикуляции  и агрегирования в политических системах США и Западной Европы, первый из которых характерен для плюралистической, второй – для корпоративной демократии. В США, по его мнению, преобладающим является соотношение сильных групп интересов и слабых партий. Поэтому “не отдельные партии представляют противоборствующие объединения групп интересов, а группы интересов представляют себя в обеих партиях”[18]. А потому “артикулирование интересов в Америке интенсивнее.., в Европе же доминирует агрегирование интересов, и этим занимаются партии”[19]. В России же, в отсутствие нормального политического общества, преобладает лоббирование непосредственно в органах власти, приобретающее неприглядные очертания коррупции.

Сегодня в России идет противоречивый процесс формирования институтов политического опосредования, обеспечивающих взаимосвязь государства и гражданского общества. Частично они возникают снизу, как результат самоорганизации гражданского общества, образуя в нем структуры политического общества, обеспечивающие политическую обратную связь. Частично же их появление инициируется сверху, и тогда они лишь имитируют обратную связь, фактически дополняя механизм политической власти по прежним авторитарным образцам, по фарсовому подобию КПСС. Но так или иначе, у общества появилась возможность обрести динамическую устойчивость. Будет ли она реализована?

Второй контур обратной связи. Память

Наличие второго контура обратной связи дает основание для оптимизма. Поэтому остановимся на нем немного подробнее, тем более что внимания ему уделяется вообще незаслуженно мало. А именно наличием этого контура отличается управление в таких сложных системах как человек и общество. Через него к процессу управления подключается в качестве его активного участника память.

Память можно рассматривать как всеобщее свойство материи. И в квантовом, и в макромире любое воздействие на объект производит в нем какое-то изменение, в котором это воздействие “запоминается”. Трещина в камне – это тоже память о работе воды и мороза.

Память делает любой процесс принципиально необратимым. Симметрия, инвариантность уравнений движения в механике относительно обращения времени t ®– t есть абстракция, отражающая реальность лишь с некоторой степенью точности. “В одну воду нельзя войти дважды”, – об этом знали еще античные диалектики.

А необратимость – это и есть, как верно отмечают И.Пригожин и И.Стенгерс, “тот механизм, который создает порядок из хаоса”[20]. И можно было бы на этом основании с легкостью опровергнуть второе начало термодинамики и вообразить, что любой процесс есть процесс самоорганизации, если бы не одно существенное затруднение. Та же необратимость является одновременно и механизмом обратного процесса – дезорганизации, разрушения.

Память способна содействовать упорядочению, только если она участвует в процессе адаптации. Применительно к механизму управления это и означает образование второго контура обратной связи. Циркулирующая в нем информация просеивается, систематически повторяющиеся сигналы отфильтровываются и сохраняются в той взаимосвязи, в которой они поступили от источника. В форме материальных и идеальных образов.

Первым, кто обозначил место памяти в процессе политического управления, был, по-видимому, К.Дойч (рис. 23)[21]. У него, правда, речь идет об органах государственной власти, не о политической системе. Но сути дела это не меняет. Память и хранящиеся в ней ценности оказываются включенными в формирование управленческого взаимодействия.

 


 Рис. 23

Здесь мы снова сталкиваемся с отмеченной выше характерной для технократизированной политической науки подменой: место объекта управления занимает среда. Нашим представлениям о механизме политического управления не соответствует и то, что память локализована в субъекте управления, что учитывается только ее связь с центром принятия решений и только в одном направлении. Но ценен уже сам факт обнаружения в системе политического управления второго контура обратной связи.

При всей своей специфике память, вступив во взаимодействие с субъектом управления, соотносится с ним на тех же основаниях, что и управляемый объект: как объективная реальность. Управляющий может ее даже ощущать – если не органами чувств, то в настроении, как наслаждение или отвращение, в побуждениях. Человек способен к тому же и преобразовывать память подобно тому, как преобразует он объекты природы, либо подчиняться, сообразую свои действия с логикой, зафиксированной в памяти. Во взаимодействии субъекта управления с памятью, как и в первом контуре обратной связи, можно разграничить прямое воздействие, власть, и обратную связь. Власть над собственной памятью, смысл которой состоит в пополнении и преобразовании содержащейся в ней информации, тоже выделяет человека из всего живого.

Но эта власть имеет свою специфику и свои ограничения. Порой, правда, кажется, что как в случае с природой, человек всевластен и в этой сфере. В самом деле, книги ведь можно и сжечь. Ничего, как правило, не стоит лишить памяти ЭВМ, частично или полностью обновить содержащуюся в ней информацию, подключить ее к процессу управления или выключить. По отношению к технике человек практически всесилен. Пока она исправна. В уверенности, что с человеческой памятью можно обходиться аналогичным образом, состоит еще одно, из числа наиболее крайних, заблуждений технократизма в политическом управлении.

Человеческая память принципиально отличается от памяти косной материи. Первое отличие состоит уже в том, что по отношению к субъекту управления она объективна лишь постольку, поскольку существует вне и независимо от его сознания. Но она и субъективна постольку, поскольку хранящаяся в ней информация идеальна, а потому – как бы эфемерна, легко ускользает от воздействия.

Нельзя не учитывать также принципиальную разницу между внешней по отношению к индивиду человеческой памятью, когда носителем информации являются книги, произведения искусства, ЭВМ, – и внутренней, когда носителем информации является сам человек. Каждый из этих блоков имеет свою специфику.

Особенность внутренней человеческой памяти видится, прежде всего, в наличии того, что мы назвали неосознаваемым сознательным. Сфера неосознаваемого присутствует, разумеется, и во внешней памяти: человек не в состоянии прочитать все книги, посмотреть все фильмы, спектакли и т.п. Но будучи локализованной вне сознания индивида, неосознаваемая информация, содержащаяся во внешней памяти, влияет на его поведение лишь опосредованно, через воздействие других людей, по первому контуру обратной связи. Что же касается неосознаваемого сознательного, то оно включено в управление по второму контуру обратной связи, причем таким образом, что соотнесение содержащейся информации с реальностью и целями осуществляется непосредственно и неосознанно.

Свойственное человеку заблуждение относительно роли осознаваемого и доминирующее значение неосознаваемых процессов верно подметил Г.Парсонс. “Человек считает, что он “думает” как сознательный, свободный и неповторимый индивид, – пишет он, – однако основная часть его мыслительной деятельности – это бессознательный детерминированный процесс, свойственный человеку, как родовому существу, процесс, осуществляемый посредством высокоинтегрированной молекулярной активности его организма, включенного в определенный социальный и экологический контекст. Сознательные и управляемые мозговые процессы либо раскрепощают, либо тормозят более глубокие уровни активности”[22]. Человеческая память не только локализована в неосознаваемом сознательном, но и влияет на поведение, в основном, за пределами осознаваемого.

С этим связано еще одно принципиальное отличие, – в неодинаковых возможностях власти над внешней и внутренней памятью с точки зрения достижения цели. Возможности воздействия на внешнюю память, как уже отмечалось, теоретически неограниченны. Можно написать книгу или уничтожить ее, построить здание или разрушить, создать файл на диске ЭВМ или стереть.

С внутренней памятью человека дело обстоит куда сложнее. Может быть, поэтому ни одна из числа известных в истории попыток “сожжения” неудобных книг, – в прямом ли, в переносном смысле, – не дала того результата, на который рассчитывали организаторы и исполнители. “Неудобные” мысли останутся во внутренней памяти, если даже все книги исчезнут. Эта компонента второго контура обратной связи менее всего подвластна человеку. “Пропускная способность” рационального канала обращения к содержащемуся в индивидуальной памяти интегральному образу относительно невелика. Вся же накопленная веками информация, – все, что мы называем культурой, – принадлежит, в конечном счете, именно неосознаваемому.

Отсюда – третье отличие, состоящее в том, что изменение внутренней памяти равносильно изменению сущности носителя, ибо сущность эта, культура, есть не что иное как удерживаемая в человеческой памяти совокупная информация. Уничтожение внутренней памяти – то же, что и уничтожение человека. Можно полностью отформатировать диск электронно-вычислительной машины, ликвидировав всю содержащуюся в ней информацию, но никто не скажет, что при этом исчезла сама ЭВМ. “Форматирование” же человеческой памяти равносильно уничтожению, – идет ли речь о человеке или об обществе, ибо сущность у них – одна.

Но сделать это непросто в силу еще одной особенности неосознаваемого сознательного, состоящей в том, что содержащаяся в ней информация, по-видимому, практически неуничтожима, – если не принимать во внимание случаи функционального нарушения деятельности головного мозга. Информация о реальном, его интегральный образ, содержится в сознании как нечто целостное, не расчлененное на отдельные сведения. Всякое новое воздействие, новое знание или ощущение способны этот образ пополнить, обогатить, но не заменить на другой. И чем старше культура, чем больше напластования вытесненных информационных массивов, тем полнее интегральный образ реальности и тем устойчивее эта культура в своей основе по отношению к внешним воздействиям.

Но и функциональное нарушение деятельности головного мозга индивида не влечет за собой уничтожения коллективной памяти. Дело еще и в том, что интегральный образ возникает в сознании человека из чувственного в результате оплодотворения словом. А оно принадлежит не только ему одному. Первое же распознанное и сказанное ребенком слово приобщает его к знанию старших, делает его собственное, индивидуальное знание одновременно и совместным знанием, СОзнанием. Интегральный образ реальности в сознании человека, тот мало осознаваемый образ, на котором зиждется культура, человеческая сущность, – это одновременно и коллективный, совместный образ. А потому взаимодействие с памятью, даже с собственной, – это взаимодействие и с памятью коллективной.

Время от времени появляются публикации, авторы которых связывают преобразование России с преобразованием памяти ее населения. “Необходимо преодолеть “коммунальность” как основу доминирующего в России типа культуры, – ставит, например, перед политиками задачу К.Кантор. – Россия не утратит своей идентичности, преодолев “коммунальность”, ибо останутся такие константы русской культуры, как этнос, язык, искусство, история, география, психический склад народа, который не сводится полностью к “коммунальности””[23]. Вряд ли автор ставит посильную задачу: “преодолеть” основу культуры невозможно, к ней можно только добавить. Если же “преодоление” все-таки удастся, это будет равносильно ликвидации одного и появлению другого народа. Что же касается языка, искусства, истории, – все эти “константы” пропитаны “основами” культуры и при замене, предложенной К.Кантором, это будут уже не константы. И автор невольно демонстрирует это, подавая пример трансформации языка заменой утвердившегося в России понятия “общинность” на импортную “коммунальность”.

История России представляет собой один из наглядных примеров неодолимой устойчивости “основ” человеческой сущности. Невозможно не обратить внимание на то, как специфично ассимилирует российская культура любые идеи, привносившиеся на ее почву со стороны – от христианства до марксизма. Думается, либеральные и демократические западные стандарты тоже утвердятся в России, но в таком виде, что инициаторы этого процесса могут их и не узнать. В признании того, что модернизация России требует модернизации политической культуры, даже если оно и сопровождается ритуальными оговорками типа “это не означает, однако, ее слепое моделирование по иностранным образцам”[24], содержится неявное признание невозможности модернизации в том виде, как она видится соответствующим авторам.

Тот, кто хочет поставить преобразование памяти (менталитета, культуры) или “излечение” своего народа от каких-либо заблуждений (как правило, идеологических) в плоскость реальной задачи политического управления, должен отдавать себе отчет в том, что задача эта:

а) неблагодарная, поскольку фактически она равноценна намерению избавить его от многовекового культурного наследия и тем самым лишить его собственной сущности, ликвидировать как народ;

б) разрушительная, равнозначная желанию лишить людей идентичности, а значит, свободы;

в) непосильная, поскольку к памяти народа можно что-либо добавить, но стереть, отформатировать ее наподобие диска ЭВМ невозможно.

Как правило, все происходит наоборот: меняется субъект политического управления под обратным воздействием социальной памяти. Это становится все более заметным и по российской политической элите, которая при всей своей пестроте все больше приводит свои идеи к некоторому общему знаменателю. Коммунисты на глазах правеют, правые левеют, их идейные платформы от выборов к выборам становятся все менее отличимы. Это – результат обратного воздействия не только по первому, но и по второму контуру обратной связи.

Полярность обратной связи

Воздействие управляемой подсистемы на управляющую характеризуется целым рядом существенных параметров, от которых зависит его результат. К числу наиболее важных характеристик обратной связи относится направленность ее влияния на отклонение – положительная или отрицательная.

Отрицательной обратной связью называют такое обратное воздействие на управляющую подсистему, которое корректирует поведение последней в сторону ослабления факторов рассогласования. Простейшие примеры технических устройств с отрицательной обратной связью – маятник, регулятор Уатта, стабилизатор электрического напряжения. Человеческий организм устроен таким образом, что при повышении температуры тела увеличивается и теплоотдача за счет расширения периферийных кровеносных сосудов и потоотделения. Отрицательная обратная связь обеспечивает сохранение параметров системы в заданных пределах, ее гомеостазис.

Характерными формами отрицательной обратной связи в политической жизни современной России стали демонстрации, забастовки, голодовки и другие массовые акции давления на органы власти, к которым прибегают трудящиеся в противовес отклонениям от установленных сроков выдачи зарплаты. Ожидание выборов, на которых управляемые будут решать политическую судьбу тех, кто ими управляет, также удерживают политиков от дестабилизирующих действий.

В противоположность отрицательной, положительная обратная связь – это такое обратное воздействие на управляющую подсистему, которое корректирует поведение последней в сторону усиления факторов рассогласования. Результатом становится усиление отклонения, нарастающее до тех пор, пока система не разрушится либо не включатся механизмы, обеспечивающие отрицательную обратную связь. Примерами могут служить цепная реакция деления при ядерном взрыве, явление резонанса в автоколебательных процессах.

Социально-политические и социально-экономические процессы также полны примеров положительной обратной связи. Один из наиболее простых и наглядных – известное правило “деньги идут к деньгам”. Другой пример – конфликт в Чечне, где федеральный центр в течение длительного времени пытался решить проблему вооруженным путем. Всякий раз это имело следствием рост сепаратистских настроений в республике и активизацию чеченских формирований, на которые Москва снова реагировала дальнейшей эскалацией военных действий.

Соотношение положительной и отрицательной обратных связей принципиальным образом влияет на поведение систем. Отрицательная обратная связь обеспечивает стабилизацию, сохранение системы по тем или иным параметрам, положительная же выводит ее из состояния гомеостазиса. Положительная обратная связь играет разрушительную роль и в этом смысле может расцениваться как “плохая”.

Примечательна в этом отношении дискуссия об обратной связи, развернувшаяся в шестидесятые годы. Одни авторы определяли ее как обратное воздействие (либо круговое взаимодействие) вне зависимости от знака[25], другие же полагали, что кибернетическое понятие обратной связи, в отличие от технического, следует ограничить стабилизирующим, т.е. отрицательным воздействием. “В кибернетике, – настаивал, например, Л.Петрушенко, – изучается не просто обратное воздействие.., а контролирующее (регулирующее) обратное воздействие, обусловленное передачей информации и имеющее своей конечной целью сохранение или повышение организованности системы...”[26]. Отсюда принцип обратной связи заключается, по его мнению, в том, что “любое отклонение от заданного состояния является источником возникновения в системе нового движения, всегда направленного лишь таким образом, чтобы поддерживать систему в заданном состоянии”[27].

Можно предположить, что такое ограничение на обратную связь в науке об управлении было предопределено ограниченным пониманием управления как “гомеостатической машины”. В стране “бескризисного развития” судьба положительной обратной связи была, по-видимому, предрешена. Результатом стал парадокс: в кибернетике, науке более общей по сравнению, скажем, с радиотехникой или автоматикой, претендующей, к тому же, на общеметодологическое значение, один из фундаментальных принципов стал трактоваться более узко и утратил всеобщий характер.

Теперь же, когда стало ясно, что проблема качественных переходов по-прежнему актуальна и для нас, возник соблазн отыграться на кибернетике, объявив о ее несостоятельности, и считать “плохой” для развития теперь уже отрицательную обратную связь. Положительная же обеспечивает якобы даже “восприимчивость системы к новой информации, ее обмен с внешней средой”[28].

На самом деле, конечно же, не все так однозначно, хотя отрицательная обратная связь, действительно, фактор стабилизирующий и качественным переходам противостоит. Но выше уже шла речь о необходимости отличать гомеостазис системный и частный. Точно так же надо видеть структуру обратных связей и их функции в конкретной системе.

К развитию способна только система стабильная, но стабильная динамически, за счет нестабильности одних и стабильности других ее подсистем, и сохраняющая, разумеется, стабильность своей сущности, системного качества. А значит, развитие обеспечивается совокупностью положительных и отрицательных обратных связей в соответствующих подсистемах и отрицательной обратной связи, как минимум, по системным параметрам. Что же касается восприимчивости и обмена со средой, то их отношение к знаку обратной связи представляется загадкой.

Практика показывает, что начало перехода системы из одного качественного состояния в другое связано с утратой равновесия по каким-то параметрам (или какой-то из подсистем). Положительная обратная связь обеспечивает при этом нарастание отклонения. На заключительном же этапе, если система не “идет вразнос”, не разрушается, то происходит это за счет включения механизмов уже отрицательной обратной связи, которые гасят отклонение либо переводят систему в новое качественное состояние. Действительно важная проблема управления, в том числе и политического, видится в отыскании оптимального соотношения обратных связей различной полярности и формировании механизма их взаимодействия.

Параметры политической обратной связи

Любую обратную связь можно охарактеризовать такими параметрами, как интенсивность и жесткость. В управлении социальными объектами важное значение имеет, помимо этого,  ее явный или латентный, скрытый характер, а также направленность – требования или поддержка.

Интенсивность характеризует силу воздействия управляемой подсистемы на управляющую. В нормально отрегулированном механизме управления она возрастает с ростом отклонения объекта от заданных параметров. Так и бывает, если только власть разумна, как учил, если верить А.Сент-Экзюпери, король астероида. Если в прямом воздействии на физический объект и механизме обратной связи правильно учтены законы физики, которым он подчиняется и которые никто не в силах отменить. Если, например, рессоры автомобиля установлены не так, чтобы их сопротивление уменьшалось с увеличением веса.

Можно не соглашаться с тем, что движение общественных систем тоже подчинено не зависящим от нас законам. Но повелевать своему народу “броситься в море” все-таки рискованно. В обществе властное воздействие и реакция управляемых связаны не столь однозначно, как в технике, но предвидеть ее в общих чертах все-таки можно.

Интенсивность политической обратной связи распределяется по организованным и стихийным каналам. В свою очередь, организованные каналы могут быть институированными или нет, а институированные существовать в рамках права и за его пределами. В нормально функционирующей политической системе обратное воздействие, в основном, канализируется легальными институтами политического опосредования, действующими в рамках закона.

Но так бывает не всегда. Временами поток сигналов политической обратной связи выходит из этих берегов. Как правило, причину ищут сначала в неуважении управляемых к закону и властям. На самом же деле это – верный принцип сбоев в политическом управлении. Либо институированные легальные механизмы не справляются со своими задачами, либо требует корректировок закон, либо органы политической власти допускают серьезные ошибки в его реализации.

Жесткость характеризует степень детерминированности поведения субъекта управления воздействием объекта. В обществе жесткость обратной связи – это показатель зависимости субъекта управления от воздействия снизу. По аналогии с эффективностью власти, если оценивать ее с точки зрения достижения цели, можно было бы говорить не о жесткости, а об эффективности обратной связи. В определенной степени жесткость связана с интенсивностью, но не тождественна ей. Готовность органов власти пойти навстречу требованиям населения под давлением снизу не всегда пропорциональна его силе.

В простейших технических устройствах преобладает однозначное соответствие между обратным воздействием и поведением “субъекта”. В более сложных системах управления такой жесткой зависимости нет. Простые надежнее в том смысле, что их поведение легко прогнозировать. Зато у сложных возможности шире. Наконец, жесткая обратная связь делает невозможным самообучение субъекта, расширение диапазона его возможностей.

Как и во всех других отношениях, невозможно говорить о преимуществах жесткой или мягкой обратной связи безотносительно условий политического управления. Никому, например, не придет в голову требовать от правительства следования всем требованиям, поступающих к нему через институты политического опосредования, в условиях военного времени. Многое зависит и от знака обратной связи. Например, жесткая положительная обратная связь влечет за собой лавинообразное нарастание отклонений от гомеостазиса и способна привести к системному кризису с возможностью катастрофического исхода.

 В качестве наглядной иллюстрации гибкого политического управления с чередованием жесткой и мягкой обратной связи в зависимости от ее знака может служить сложившаяся в западных демократиях практика чередования у власти левых и правых политических сил. В самом первом приближении схему такого механизма можно представить следующим образом (рис. 24).

 
Рис. 24

Левые и правые в органах политической власти страны представляют собой институированные каналы обратной связи, первые – по показателям интересов наемного труда и социальной сферы, вторые – предпринимателей. Уровень представительства каждой из сторон обеспечивает степень жесткости обратной связи по соответствующим показателям. И если на выборах побеждают левые (квадраты A и C), более жесткой становится обратная связь по первому из них, правые (квадраты B и D)  – по второму.

Знак же обратной связи зависит от ситуации в социально-экономической сфере. Существует некий оптимальный показатель, как бы норма имущественного неравенства, выше и ниже которого в экономике наступает застой. Если ниже – из-за незаинтересованности предпринимателя (квадраты C и D), выше – наемного работника (квадраты A и B). В первом случае лоббирование интересов наемного труда есть обратная связь положительная, стимулирующая дальнейшее, сверх нормального, нивелирование имущественного положения и застой в экономике, во втором – отрицательная, как противодействие чрезмерному имущественному расслоению. В итоге обратная связь приобретает отрицательный знак и становится стабилизирующим фактором при доминирующем положении левых в условиях чрезмерного имущественного неравенства (квадрат A) и правых – в условиях чрезмерного имущественного равенства (D).

Поочередный приход к власти левых и правых в результате выборов как раз и обеспечивает поддержание ситуации, при которой более жесткой является обратная связь по каналам, обеспечивающим ее отрицательное значение. Пробившись к власти и обеспечив дополнительную жесткость воздействию со стороны наемных работников, левые делают обратную связь отрицательной, сокращая чрезмерное имущественное неравенство. Но рано или поздно они проходят зону необходимого баланса и вводят политическую систему в режим управления по положительной обратной связи. Теперь действующая, в основном, через них цепочка “общество ® левое лобби ® государство” начинает усиливать возникающее отклонение, вызывая недовольство предпринимателей и застойные явления в экономике. Это ведет к замене левых на правых.

Те же, в свою очередь, придя к власти, сообщают преимущественную жесткость воздействию предпринимателей и приводят в действие механизмы управления, обеспечивающие поначалу смену знака обратной связи на отрицательный. Когда же общество снова минует зону оптимального имущественного неравенства, обратная связь опять поменяет знак, и новые выборы запустят движение по новому кругу.

В отсутствие отлаженного механизма представительства интересов через институты политического опосредования и циркуляции элит общество выходит из зоны необходимого баланса интересов. Результатом становится расширение непосредственного политического участия населения. Один из вариантов раскручивания спирали политического участия представлен П.Шараном на схеме популистской модели функционирования политических систем (рис. 25)[29]. Чрезмерное имущественное равенство негативно сказывается на социально-экономическом развитии, следствием чего становится снижение общего уровня жизни, дестабилизация режима, рост политического участия, что ведет к дальнейшему уменьшению имущественной дифференциации и так далее, до тех пор, пока не происходит социальный взрыв.

 
 Рис. 25

Наверное, связь между имущественным равенством и политическим участием не столь однозначна, как принято считать на Западе. Но переход от стабилизирующей систему отрицательной обратной связи к дестабилизирующей положительной при выходе контроля снизу за пределы институированных механизмов, по-видимому, представляет собой общую закономерность.

Жесткость обратной связи поддается регулированию. Например, путем изменения меры подотчетности депутата перед своими избирателями, с одной стороны, и подотчетности исполнительной власти перед парламентом, – с другой.

Существует два способа соединения интересов депутата и избирателей: через чувство ответственности, связанное с его гражданской совестью и планами на следующие выборы, и через механизм ответственности перед своими избирателями. В первом случае депутат представляет как бы интересы всего народа (свободный мандат), во втором – своего избирательного округа или партии (императивный мандат). Императивный мандат обеспечивает, разумеется, более жесткую обратную связь.

На первый взгляд может показаться, что императивный мандат через подчинение законодателей, во всей их совокупности, потребностям общества, в большей степени отвечает требованиям стабильности. Если же завершить цепочку обратной связи подчинением исполнительной власти парламенту, то получится механизм управления, максимально отвечающий требованиям как демократии, так и устойчивости.

Катастрофический опыт СССР показал, что если это и так, то не при всяких условиях. Действительно, в соответствии с представлениями В.Ленина о социалистической демократии[30], советская власть была устроена именно по схеме жесткой обратной связи. В обязанности депутатов входило выполнение наказов избирателей, отчеты перед ними и право избирателей на отзыв депутата. С другой стороны, исполнительная власть (правительство) назначалась Верховным Советом и было подотчетным ему[31].

Не следует считать, что схема эта существовала лишь формально. Депутаты и наказы исполняли исправно, и отчитывались, и с правительства спрашивали. Хотя наказы и фильтровались партийными органами на местах, и были, как правило, локальными по содержанию. А подлинный спрос с правительства шел в политбюро ЦК КПСС. Это, разумеется, существенно снижало жесткость обратной связи, но не могло сводить ее к нулю. Но существовали и другие обстоятельства, по которым обратная связь советской власти не уберегла ее от катастрофы.

Проблема эта заслуживает отдельного и непредвзятого исследования, но можно предположить, что сказалась, прежде всего, бюрократизация органов исполнительной власти, фактическое превращение бюрократической корпорации в управляющую подсистему. Отсутствие политического общества, институтов политического опосредования, а вместе с ними и политической системы, сделало ее при этом институционально неподконтрольной. Социалистической демократия была реализована с одним существенным изъятием: не была предусмотрена “полная выборность, сменяемость в любое время без изъятия должностных лиц...”[32]. Обладая практической монополией на информационный ресурс политической власти, неограниченным организационным ресурсом, она подмяла под себя не только советы, правительство, но и КПСС с ее “всесильным” политбюро.

Это о том, что касается первого контура обратной связи. Второй же контур по-прежнему был настроен на “коммунистическую волну”, что требовало от партийных и советских чиновников соблюдения определенных норм в отношениях с наемными работниками. Именно второй контур обратной связи, обеспечивший взаимодействие с памятью, зафиксировавшей отображение трудящегося, до определенных пор стабилизировал систему управления. А именно до того момента, когда расхождение между стереотипами и реальностью не стало очевидным. Тогда возобладал первый контур обратной связи, быстро сменившей знак с отрицательного на положительный.

Так или иначе, но советская модель жесткой обратной связи себя не оправдала. Не привилась она и в странах Запада. Императивный мандат в их конституциях не прижился. А в Конституции Франции даже особо подчеркнуто: “Любой императивный мандат является недействительным”[33]. Проблема здесь отчасти та же. Обратная связь, в которой доминирует только один из социальных компонентов, рано или поздно становится положительной и превращается в фактор разрушения системы. Чтобы этого не произошло, обратная связь не должна быть чрезмерно жесткой.

Еще одним уроком советской власти следует считать опасность, которую несет в себе переход от явных форм обратной связи к латентным. Латентная обратная связь не проявляет себя в явной форме и хорошо маскирует ошибки управления. При этом возникает ситуация, когда чем благополучнее представляется обстановка, тем хуже, поскольку субъект управления лишен возможности видеть собственные ошибки и адекватно на них реагировать.

Негативная реакция общества на действия органов политической власти не всегда выражается в форме митингов, забастовок, пикетов. Даже голосование на выборах и референдумах, как показал печальный опыт, не обязательно отражает действительные настроения людей. Недовольство может быть какое-то время даже неосознаваемым и проявляться в неуважении к органам власти и закону, социальном нигилизме, низкой мотивации к труду. Юристы в этой ситуации начинают рассуждать о низкой правовой культуре общества, а чиновники сетовать на неисполнительность подчиненных и населения. Вот если бы все законы и инструкции четко соблюдались, то все пошло бы хорошо.

На самом же деле это – проявления латентной обратной связи, разумная реакция на которую состоит в саморефлексии власти. Трудно, к примеру, ожидать эффективности чрезвычайных мер по сбору налогов, если государство не выполняет своих непосредственных функций. И дело тут не только в неразумной налоговой политике, блокирующей производство. Если налогоплательщик видит, что его взнос не возвращается к нему в виде определенных услуг, он будет всеми способами уклоняться от этой повинности, находя себе при этом моральное оправдание. А в России люди славятся изобретательностью.

Особенность России состоит еще в специфическом отношении к государству. Еще Н.Бердяев подметил присущий России анархизм. “Россия, – писал он, – самая безгосударственная, самая анархическая страна в мире. ...Государственная власть всегда была внешним, а не  внутренним принципом для безгосударственного русского народа;  она не из него созидалась, а приходила как бы извне, как жених приходит к невесте”[34]. Государство российское возникло особым путем, не под влиянием экономических факторов, а прежде всего, – как защита от внешней угрозы, фактор безопасности. Здесь, по-видимому, берет начало особый патриотизм, присущий российскому народу. Но здесь же коренится и особая отчужденность, когда дело касается вопросов внутренних.

Прав, к сожалению, Н.Бердяев и в другом суждении, казалось бы, отрицающем первое, – в том, что “Россия – самая государственная и самая  бюрократическая страна  в  мире;  всё в России превращается в орудие политики”[35]. Отстраненность низов от власти дает простор фантазии верхов. Покладистость принимается за всеобщее одобрение, а уклонение от подчинения – за показатель низкой политической культуры. Ошибки управления при этом неизбежно накапливаются и запоздалая корректировка параметров сопровождается неоправданными издержками.

Среди обязательных реакций человека на окружающий мир Н.Моисеев выделяет вопросы “зачем?” и “как?”[36]. Для России более характерна, думается, иная пара: “кто виноват?” и “что делать?”. В первом вопросе языческая российская интеллигенция персонифицирует неистребимое наше “почему?”. Во втором, забывшая о своем языческом происхождении и потому всегда плохо понимавшая свой народ, она пытается перевести на рациональный западный манер извечное наше мессианское “во имя чего?”.

Отношения с государством строятся в России в зависимости от того, как люди отвечают самим себе на два этих вопроса: “Почему и во имя чего я должен его терпеть?”. И будут признавать его только в том случае, если ответом будет: “Потому что оно обеспечивает мою Безопасность и во имя Великой Цели”.

Этого не понимают у нас ни “коммунисты-державники”, ни “демократы-рыночники”. Первые рассчитывают привлечь симпатии избирателей лозунгами великого государства без Великой Цели, вторые надеются выдать за Великую Цель демократию и рынок. Россия же, достаточно проницательная, чтобы не разглядеть подмену цели средством, продолжает задаваться двумя своими вопросами, облекая их в прозаичную форму, – например: “Почему и во имя чего я должен платить им налоги?”.

Свойственное России преобладание латентной политической обратной связи требует государственного устройства, способного сделать управляющую подсистему более чувствительной к ее сигналам. Вряд ли существует для этого иной путь помимо перераспределения власти по вертикали. Это – перенос центра принятия решений на региональный и муниципальный уровень, туда, где субъект управления более чувствителен к настроениям людей. В дальнейшем расширении полномочий субъектов федерации и радикальном развитии местного самоуправления видится единственный путь стабилизации политического управления, превращения его из самодостаточной псевдосистемы в эффективную систему управления, обеспечивающую адаптацию и развитие общества в целом.

Выборы: электорат и народ

Кульминационным моментом обратной связи в демократическом государстве являются выборы. В ходе предвыборной кампании и голосования проходят проверку на зрелость и политические элиты, и политическое общество, и сами избиратели. С другой стороны, выборы являются мощным катализатором формирования политического общества и элит. Что же касается избирателя, то в этих кампаниях он обретает неоценимый политический опыт, необходимый для понимания происходящего в обществе.

Можно рассматривать выборы как одну из немногих ситуаций, когда решение принимает само общество, народ. Роли меняются, и простые люди из подчиненных превращаются в управляющих. То, что на схеме Д.Истона (рис. 15) названо средой, становится субъектом управления. Возникающая ситуация представляет особый теоретический интерес, не говоря уже об интересе сугубо практическом, питаемом к выборам политиками. Чувствуя себя не совсем уверенно в непривычной для них роли управляемых объектов, они задействуют все имеющиеся ресурсы, “лоббируя” собственный интерес и интерес стоящих за ними групп перед электоратом, которому предстоит решить их судьбу на ближайшие несколько лет.

Время выборов быстротечно. К тому же обществу предоставляют возможность поуправлять, допустив его к решению только одной из всего многообразия политических проблем. А все остальное время и все остальные вопросы решают его избранники. Но решают, более или менее связанные своими обещаниями избирателям (больше менее, чем более) и обязательствами перед спонсорами (больше более, чем менее). И не забывая о выборах, которые предстоят. Вот почему, хотя сами по себе выборы представляют собой акт прямого воздействия, власти народа над элитой, по отношению к процессу политического управления в целом правомерно рассматривать их как обратную связь.

Демократия, по смыслу этого слова, – власть народа. Принято рассматривать выборы как основной механизм реализации этой власти. И не без основания: народ решает, кого из претендентов “назначить” своим руководителем, послать во власть. Мало кто задается при этом вопросом, что такое народ.

Не будем углубляться в подробное рассмотрение этой непростой дефиниции. Для нас важно понять лишь соотношение между народом и теми, кто принимает решение на выборах. Можно ли поставить знак равенства между электоратом и народом? И если да, то при всех ли условиях?

Мало кто обращает внимание на эту сторону проблемы. Так, видимо, проще: пришли люди к избирательным урнам, – и стала власть народной. Даже если избирательных прав лишена значительная часть населения, а проголосовало не более четверти избирателей. И даже если сами избиратели к народу себя не причисляют.

Представим себе, что на мартовском референдуме 1991 года электорат СССР проголосовал бы против Союза. Это бы означало, что электорат на территории страны есть, а народа нет, нет объединяющего чувства идентичности, желания жить вместе. На практике вышло, как известно, иначе: референдум показал, что народ вроде бы есть, а вот страны и соответствующего ей электората теперь уже нет. Иными словами, на территории, по крайней мере, нынешнего СНГ власть народа отсутствует, демократии нет.

Но сохранившееся в душах избирателей чувство идентичности становится все более реальным фактором политики на территории отдельно взятых суверенных государств – бывших союзных республик. Это – одно из проявлений демократизации их политической сферы, обратной связи в соответствующих механизмах политического управления. Если этот фактор не утратит своей значимости, то не исключено, что по мере демократизации суверенных государств в той или иной форме будет реализован процесс реинтеграции.

Данный пример понадобился нам лишь как наглядная иллюстрация того, что совокупность избирателей – это еще не народ. Это означает, что наличие демократических процедур не то же, что демократия, не власть народа. Процедурная демократия становится народовластием по мере выполнения условия: электорат = народ.

Проблему этого соотношения подметил и рассмотрел Ю.Мухин. Его решение таково: “Под Народом мы будем иметь в виду людей данной страны без учета факторов времени: это все те, кто живет сейчас, и те, кто будет жить после нас... Народ – это мы и наши последующие поколения”[37]. Иными словами, только если среднестатистический избиратель идентифицирует себя с сегодняшним и будущим населением страны, можно утверждать, что электорат представляет народ в том смысле, что принятое им решение мотивировано заботой о судьбе не только нынешнего, но и последующих поколений. Лишь в этом случае можно говорить о народовластии.

Возразить против такого подхода, по существу, нечего. За исключением одного добавления. Ю.Мухин распространяет диапазон времени, охватываемый понятием народа, лишь в будущее. Но чтобы идентифицировать себя не только с будущей, но даже с нынешней социальной общностью, человек должен нести в себе необходимую для этого культуру. В его внутренней памяти должны храниться ценности и стереотипы, резонирующие внешним символам идентичности. Как частица народа, избиратель несет в себе коллективную память всех своих предков.  Т.е. народ – это мы, наши предыдущие и последующие поколения.

Одна из ключевых проблем обратной связи в сегодняшней России заключается в том, что осуществление реформ оказалось сопряженным с дискредитацией и вытеснением за пределы осознанного основных ценностей нескольких предшествующих поколений. Та же судьба постигла и многие общероссийские культурные ценности: дети воспитываются уже больше не на сказках о Курочке Рябе и об Илье Муромце, а на чудесах “виртуальной реальности” и телепроповедях католических священников. Процесс вестернизации затронул не только механизмы политического управления, но и духовную сферу. Надо признать, что коммунисты обращались с памятью намного бережнее, и это был один из важных факторов стабильности прежнего режима, во многом компенсировавший отсутствие эффективных механизмов первого контура обратной связи.

Одарив человека двумя сигнальными системами, природа сделала его способным ориентироваться во времени, принимать решения исходя не только из настоящего, но и из будущего. К будущему обращено наше Я родовое r), в котором сосредоточены напластования предшествующих поколений, к настоящему – Яактуальное a). Но забота о будущем – занятие порой не только обременительное, но и требующее определенных жертв в настоящем. Проще бывает “забыть” о последствиях, вытеснить знание о нем в неосознаваемое. Так происходит обеднение Яa, порой, до примитивного уровня простой рефлексии на происходящее. С подобным явлением встречается каждый, замечая его, главным образом, лишь среди окружающих.

Принимая какое бы то ни было решение, человек неосознанно делает выбор между Яa и Яr. Тех, кто способен решать, испытывая чувство ответственности перед будущим, И.Ефимов называет ведающими. “Духовные... силы появляются у народа лишь тогда, – считает он, – когда выбор веденья  становится в его нравственном настрое доминирующей силой”[38]. Выбор ведения, это, по сути дела, – выбор Яr. Это – выбор, основанный на единении живущих с прошлыми, вытесненными, существующими в памяти поколениями и поколениями будущими, существующими в мыслях, воображении.

Выборы, как и принятие любого другого решения, фактически требуют от человека совершить не один, а два выбора. Сначала между веденьем и неведеньем, Яaи Яr. И уже затем – между имеющимися вариантами. Результат голосования зависит от первого выбора. Выбор народа – это выбор веденья. В конечном счете, проблема демократии – как народовластия, не как процедуры, – упирается в человеческую память, ее действенное участие в политическом управлении по второму контуру обратной связи. Мы вновь убеждаемся, что в основе политического развития, даже если смотреть на него в принятом на Западе смысле, как на движение к демократии, лежит движение к самоидентификации, к равенству Яa = Яr. Только с этих позиций имеет, думается, смысл оценивать успехи демократизации в России.


 

[1] Сент-Экзюпери А. Маленький принц // Планета людей. Маленький принц. – Фрунзе, 1976. – С.174-175.

[2] Бэкон Ф. Новый органон. – Л., 1935. – С.108.

[3] Петрушенко Л.А. Единство системности, организованности и самодвижения. (О влиянии философии на формирование понятий теории систем). – М., 1975. – С.260.

[4] Маркс К. Капитал. Т.1, кн.1 // Маркс К., Эн­гельс Ф. Соч. – 2-е изд. – Т.23. – С.522.

[5] См., напр.: Hoghughi M. The delinguent. Directions for Social Control. – L., 1983. – P.27-28.

[6] Control Systems // Encyclopaedia Britannica. – Vol.6. – Enc.Brit., 1963. – P.432.

[7] См., напр.: Петрушенко Л.А. Принцип обратной связи. (Некоторые философские и методологические проблемы управления). – М., 1967. – С.162.

[8] Бир С. Т. Кибернетика и управление производством. – М., 1965. – С.47.

[9] См.: Эшби У. Конструкция мозга. – М., 1962. – С.72.

[10] Винер Н. Кибернетика и общество. – М., 1958. – С.45.

[11] Эшби У. Конструкция мозга. – М., 1962. – С.151.

[12] Цит. по: Таранов П.С. Золотая книга руководителя. – М., 1994. – С.493.

[13] Энгельс Ф. Диалектика природы // Маркс К., Эн­гельс Ф. Соч. – 2-е изд. – Т.20. – С.495-496.

[14] Арнольд В.И. Теория катастроф. - М., 1990. – С.99-100.

[15] Подробнее см.: Шабров О.Ф. Ленинская идея Рабкрина: теория, история, современность. – М., 1990. – С.25-57.

[16] См.: Almond G., Coleman J. The Politics of the Developing Areas. – Princeton - New Jersey, 1960. – P.16.

[17] См.: Там же. – P.33-34.

[18] Аг А. Организованные группы интересов и формирование государственной политики // Государственная служба. Группы интересов. Лоббирование. (Взгляд из-за рубежа). – Вып.4. – М., 1995. – С.59.

[19] Там же. – С.60.

[20] Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой. – М., 1986. – С.363.

[21] Приводится по: Шварценберг Р.-Ж. Политическая социология. В 3 ч. – Ч.1. – М., 1992. – С.172.

[22] Парсонс Г. Умственная деятельность человека как материальная сила // Современная прогрессивная философская и социологическая мысль в США. – М., 1977. – С.179.

[23] Кантор К.М. Социокультурные причины российской катастрофы // Политические исследования. – 1996. – №3. – С.137.

[24] Ильин М.В., Мельвиль А.Ю., Федоров Ю.Е. Демократия и демократизация // Политические исследования. – 1996. – №5. – С.161.

[25] См., напр.: Жуков Н.И. Информация. (Философский анализ информации – центрального понятия кибернетики). – Минск, 1966; Г.Клаус. Кибернетика и философия. – М., 1963. – С.170; Эшби У. Введение в кибернетику. – М., 1959. – С.82-83.

[26] Петрушенко Л.А. Принцип обратной связи. (Некоторые философские и методологические проблемы управления). – М., 1967. – С.139.

[27] Петрушенко Л.А. Самодвижение материи в свете кибернетики: Философский очерк взаимосвязи организации и дезорганизации в природе. – М., 1971. – С.164.

[28] Переходы и катастрофы: опыт социально-экономического развития / Под ред. Ю.М.Осипова, И.Н.Шургалиной. – М., 1994. – С.8.

[29] См.: Шаран П. Сравнительная политология. В 2 ч. –  Т.2. - М., 1992. – С.181.

[30] См., напр.: Ленин В.И. Государство и революция // Полн.собр.соч. – Т.33.

[31] См.: Конституция (Основной Закон) Союза Советских Социалистических Республик. – М., 1986.

[32] Ленин В.И. Государство и революция // Полн.собр.соч. – Т.33. – С.44.

[33] Конституция Франции // Конституции зарубежных государств. – М., 1996. – С.111.

[34] Бердяев Н. Судьба России. – М., 1990. – С.12.

[35] Там же. – С.13.

[36] Моисеев Н.Н. Проблема возникновения системных свойств // Вопросы философии. – 1992. – №11. – С.29.

[37] Мухин Ю. Наука управлять людьми: изложение для каждого. – М., 1995. – С.295.

[38] Ефимов И. Метаполитика: Наш выбор и история. – Л., 1991. – С.115.

 

 

 В поисках общечеловеческой идентичности

(вместо заключения)

Россия снова на перепутье. Можно назвать это точкой бифуркации, можно системным кризисом, – суть дела не изменится. При этом все яснее становится, что спор идет не между западными образцами демократии и нашим доморощенным коммунизмом. И даже не между державниками и сепаратистами. Действительная альтернатива куда серьезней – быть или не быть.

На поверхности проблема предстает как потеря управляемости. Начался этот процесс не вчера и даже не с начала перестройки. Свои последние пятилетки советская власть выполняла, главным образом, методом бесконечных корректировок. Продовольственная программа, жилищная программа... Сколько их осталось на бумаге! Плановая экономика, единство политической воли, давшие стране возможность стать одной из мировых сверхдержав и обеспечить приемлемый уровень жизни, уже в шестидесятые годы стали давать все нарастающие сбои.

Было ли это результатом отказа от сталинских методов управления, как утверждают сегодня наиболее радикальные последователи большевиков? Или, наоборот, крах из-за того и произошел, что система наша не была такой открытой и рыночной, как хотели бы наши радикал-демократы?

Похоже, ни то и не другое. Двумерная логика убеждает все меньше. Реальные процессы куда сложнее, и выход из тупика вряд ли может быть найден в идеологических баталиях, участники которых, сетуя на неблагодарных избирателей, уподобляются гегелевской абстрактно мыслящей торговке, всучающей покупателям протухшие яйца.

Между тем проблема выживания встает не только перед нашей страной. Просто Советский Союз оказался наиболее слабым звеном. Но даже З.Бжезинский, – авторитетный на Западе аналитик, превосходно осведомленный о положении дел в нашей стране, – при всей своей идеологической предвзятости, всего за два года до беловежского соглашения считал распад СССР наименее вероятным сценарием завершения “перестройки”[1]. Кто сегодня поручится, что через какое-то время внешняя устойчивость западных политических конструкций окажется менее иллюзорной?

Те преимущества, которые даровала человеку природа, поставили его теперь перед труднопреодолимыми барьерами. Один из наиболее сложных и глобальных – его отношения с окружающим миром и с самим собой.

Применительно к современному человеку выражение “окружающая среда” в привычном для нас понимании выглядит устаревшим. Сегодня практически на все, что служит средой обитания человека, распространилось его преобразующее влияние. “Научной мыслью” оказалось переработанным и человеческое тело, включая тончайшие механизмы биологической наследственности. Биосфера, в основе своей, фактически превращена в ноосферу. Природа из среды превратилась в одну из подсистем человеческого сообщества. Теперь мы все ближе подходим к той грани, за которой уже человеческому адаптеру приходится компенсировать неблагоприятное влияние изуродованной им бывшей биосферы.

Это – принципиально иная ситуация, освоиться с которой человеку непросто. До сих пор по отношению к природе он мог вести себя подобно ребенку, расшалившемуся в присутствии любящих взрослых. Любая ошибка, в конечном счете, прощалась, а если и ставили в угол, то больше в воспитательных целях. Прощалось и высокомерное отношение к окружающему как к чему-то подвластному.

Незаметно подошло время зрелости, когда востребуется уже не просто знание, но мудрость. Чтобы сохраниться как виду, человеку необходимо уже не просто понимание происходящего на уровне рассудка, но и ощущение своей сопричастности к нему. Только человек, идентифицирующий себя с окружающим, способен управлять, не нанося ему вреда. Только не нанося вреда окружающему, человек имеет шанс выжить. Подразумевая под окружающим не только природу, но и таких же, как он, людей. Преодоление всеобщего отчуждения, расширение поля идентичности человека становится не просто мерилом развития, но и необходимым условием выживания. Без учета этого обстоятельства никакое управление, и политическое в том числе, быть сегодня эффективным не может.

Парадоксальным образом именно под влиянием глобального конфликта, принявшего форму двух мировых войн, В.Вернадский приходит к заключению о единстве природы и человечества, из которого он выводит принцип единства и равенства всех людей. “В историческом состязании, – констатирует он.., – в конце концов побеждает тот, кто этому закону следует. Нельзя безнаказанно идти против принципа единства всех людей как закона природы”[2]. Нынешние катаклизмы не станут началом распада, а дадут толчок дальнейшему росту на новой основе, если только они послужат осознанию принципа единства и равенства всех людей как главного ориентира развития.

Та же удручающая обстановка Второй мировой войны подвигла к осмыслению перспектив человечества и К.Поппера. Его приговор не столь оптимистичен: “Нет пути назад к гармоническому государству природы. Если мы повернем назад, то нам придется пройти весь путь – мы будем вынуждены вернуться в животное состояние”[3]. Выходит, чтобы преодолеть отчуждение, стать свободным и выжить, человек должен утратить свой человеческий облик?

Возможен и такой вариант. И он непременно осуществится, если человек по-прежнему будет блуждать в противоположности между “закрытым” и “открытым” обществами К.Поппера, между коллективизмом и индивидуализмом. Если не совершится великий синтез, в результате которого человек отождествит себя с природой и обществом уже не в качестве биологического индивида, а как неповторимая индивидуальность. Возврат к природе неизбежен. Но существует выбор. Либо это произойдет как деградация, одичание, – либо это будет развитие, качественный скачек, прорыв к собственной сущности, к самореализации и человека, и общества.

Индивидуализм – это отчуждение человека от общества и других людей, и стать сегодня источником развития он не может. Но и советский коллективизм в духе Ж.-Ж.Руссо, основанный на отчуждении индивидуальных прав общине, уже не решает проблему. Действительное снятие может произойти лишь при условии, что на волне индивидуализма, захлестывающей сегодня Россию и побуждающей человека сосредоточиться на собственном Я, он обнаружит общину в себе самом, – не как внешнее, сковывающее личность обстоятельство, а как внутреннюю идентичность окружающему миру. Только такой результат сделает исторически оправданными жертвы, приносимые сегодня Россией.

Не случайно коэволюционный подход к проблеме развития в последние годы все больше укореняется в науке. Важно только понять, что разговор о коэволюции человека и природы теряет практический смысл, если она рассматривается вне контекста коэволюции людей, социальных систем, государств. А это выводит, в свою очередь, на новое понимание проблемы управления, политического том числе.

Даже прежде всего политического, поскольку именно здесь, под прессингом всесильного государства человеческая сущность претерпевает наиболее ощутимые деформации, порождающие самоотчуждение личности. Если же говорить о России, то одно из главных условий ее перехода на траекторию развития видится в оптимизации соотношения механизмов управления и самоорганизации, а в сфере управляемого – политического и технологического управления. В целом речь должна, по-видимому, идти о радикальном сокращении сферы влияния механизма политического управления.

Но в оптимальных пределах значение этого механизма, его эффективность должны существенно возрасти. Эффективность, рассматриваемая, прежде всего, с точки зрения сохранения и развития общественной системы, а не достижения целей субъекта или механизма политического управления. Это предполагает идентификацию субъекта политической власти – элиты – и общества, превращение механизма политического управления из псевдосистемы в систему.

Сомнительно, однако, чтобы идентичность политической элиты и общества могла быть достигнута без легального, институированного контроля общества над элитой. Чтобы политическая власть была эффективной, требуется “единения народа и власти”, а для этого нужна эффективная политическая обратная связь.

Проблемы современного общества во многом связаны с достигнутой им степенью взаимозависимости людей, с уровнем его целостности. Ярче всего это проявляется в экономической сфере. Не только отдельная страна, – человечество в целом выступает сегодня в роли совокупного производителя. И точно так же как индивид вступает в отношение со средой, ориентируясь в ней при помощи нервных окончаний, – общество взаимодействует с окружающим миром через ощущения людей.

Механизмы обратной связи выполняют в политической системе роль, аналогичную роли нервных волокон в организме человека. Чтобы механизм политического управления превратился в обслуживающую общество систему, необходима ситуация, при которой проблемы и боль индивида воспринимались бы политической элитой как собственные боль и проблемы. Независимо от того, возникают ли они из отношений индивида с ему подобными или с тем, что мы по привычке именуем природной средой. Формирование механизмов политической обратной связи стало проблемой одновременно и социальной, и экологической.

Но и эти механизмы не выводят на траекторию развития, если сами члены общества с ним себя не идентифицируют. Не может контроль снизу играть роль стабилизирующего фактора там, где каждый за себя. Возникает замкнутый круг, разорвать который единым махом вряд ли возможно.

Традиционный критерий оценки эффективности политического управления по достижению цели вступает в противоречие с критерием развития. Все большее значение приобретают символизирующая функция политической системы и функция социализации, которые призваны помочь человеку ощутить свою идентичность с окружающим миром и преодолеть самоотчуждение. Легитимность власти, ее общественное признание становится условием не только политической стабильности, но и развития общества в целом.

Наша страна стала первой жертвой глобального кризиса, порожденного всеобщим отчуждением. Но если кризис этот – лишь точка бифуркации, если суждено человечеству выйти на новый виток развития, то и начало реализации этой возможности будет положено тоже у нас. Именно в России, сочетающей вязкую неуступчивость в том, что затрагивает основу собственной культуры, с величайшей толерантностью по отношению к культурам иным. В России, совмещающей чувственность Востока с рационализмом Запада.

Не так давно М.Горбачев много и малоубедительно рассуждал о новом мышлении и общечеловеческих ценностях[4]. Потому, наверное, малоубедительно, что не там их искал. К общечеловеческому невозможно прийти, отбросив локальные по отношению к нему ценности социальных общностей, порожденные опытом живущего и всех предшествующих поколений. Не вопреки, а на основе культурных традиций, впитываемых человеком в процессе социализации в семье, коллективе, группе интересов, сквозь призму своей классовой и национальной принадлежности.

Каждая страна идет к общечеловеческому своим путем. Россия тоже. Но Россия представляет собой к тому же особую точку, поскольку именно здесь возможна кристаллизация новых отношений, способных обеспечить прорыв человечества в будущее. Будут ли направлены усилия нашего общества на реализацию этой возможности, во многом зависит и от политиков, – тех, кто берется обществом управлять, – и от избирателей, – тех, кто вверяет им в руки бразды управления.


 

[1] См.: Бжезинский З. Рождение и смерть коммунизма в двадцатом веке. – N.Y., 1989. – С.229.

[2] Вернадский В.И. Научная мысль как планетное явление. – М., 1991. – С.240.

[3] Поппер К. Открытое общество и его враги. В 2 т. – Т.1. – М., 1992. – С.248.

[4] См., напр.: Горбачев М.С. Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира. – М., 1988. – С.149.

 

 

ЛИТЕРАТУРА

  1. Абдеев Р.Ф. Философия информационной цивилизации. – М., 1994.
  2. Аг А. Организованные группы интересов и формирование государственной политики // Государственная служба. Группы интересов. Лоббирование. (Взгляд из-за рубежа). – Вып.4. – М., 1995.
  3. Аг А. Самоуправляемое общество // Гражданское общество. – М., 1994.
  4. Акофф Р. О природе систем // Известия АН СССР. Техническая кибернетика. –  М., 1971.
  5. Аксючиц В. Идеологическое помешательство // Независимая газета. – 1996. – 15 декабря.
  6. Алеманн У. Определения политики // Политология: Краткий тематический словарь. – Вып.I. – М., 1992.
  7. Амосов Н.М. Искусственный разум. – Киев, 1966.
  8. Анискевич А.С. Массы и лидеры в условиях перехода от диктатуры к демократии // Вестник Московского университета. – Сер.12: Социально-политические исследования. – 1992. – №2.
  9. Анохин М.Г. Политические системы: адаптация, динамика, устойчивость (теоретико-прикладной анализ). – М., 1996.
  10. Анохин М.Г. Политическая система: переходные процессы. – М., 1996.
  11. Анохин П.К. Теория функциональной системы // Успехи физиологических наук. – 1970. – Т.1. – ¹1.
  12. Арато А., Коэн Д. Гражданское общество и переходный период от авторитаризма к демократии // Гражданское общество. – М., 1994.
  13. Арнольд В.И. Теория катастроф. – М., 1990.
  14. Арон Р. Эссе о свободах: “Универсальной и единственной формулы свободы не существует” // Политические исследования. – 1996. – №1.
  15. Афанасьев В.Г.  Системность  и  общество. –  М., 1980.
  16. Афанасьев В.Г. Мир живого: системность, эволюция и управление. – М., 1986.
  17. Афанасьев В.Г. Общество: системность, познание и управление. – М., 1981.
  18. Ашин Г.К. Элитизм и демократия // Общественные науки и современность. – 1996. – №5.
  19. Барциковский А., Панькув И. Политическая культура общества и ее обусловленность // Элементы теории политики / Под ред. К.Опалка. – Ростов-на-Д., 1991.
  20. Бах Р. Дар крыльев // Избранное. – Киев, 1993.
  21. Белов Г.В. Политология. – М., 1994.
  22. Бердяев Н.А. Самопознание. (Опыт философской автобиографии). –  М., 1991.
  23. Бердяев Н. Судьба России. – М., 1990.
  24. Бердяев Н.А. Философия свободного духа. – М., 1994.
  25. Бернштейн Н. Новые линии развития в физиологии и их соотношение с кибернетикой // Философские вопросы физиологии высшей нервной деятельности в психологии. – М., 1963.
  26. Берталанфи Л. Общая теория систем: Критический обзор // Исследования по общей теории систем. – М., 1969.
  27. Бжезинский З. Большой провал. Рождение и смерть коммунизма в двадцатом веке. – N.Y., 1989.
  28. Бир С.Т. Кибернетика и управление производством. – М., 1965.
  29. Блауберг И.В., Мирский Э.М., Садовский В.Н. Системный подход и системный анализ // Системные исследования: Методологические проблемы. – Ежегодник. – М., 1982.
  30. Блондель Ж. Политическое лидерство. – М., 1992.
  31. Богданов А.А. Всеобщая организационная наука. (Тектология). – В 3 ч. – М. - Л., 1925-1929.
  32. Боднар А. Гражданское общество: проблемы интерпретации // Политология вчера и сегодня. – Вып.3. – М., 1991.
  33. Больцман Л. О статье г-на Цермело “О механическом объяснении необратимых процессов” // Больцман Л. Избранные труды. – М., 1984.
  34. Боровой А. Общественные идеалы современного человечества: Либерализм. Социализм. Анархизм. – М., 1906.
  35. Бро Ф. Политология. – М.,1992.
  36. Бурдье П. Социология политики. – M., 1993.
  37. Бурлацкий Ф.М., Галкин А.А. Современный Левиафан: Очерки политической социологии капитализма. – М., 1985.
  38. Бэкон Ф. Новый органон. – Л., 1935.
  39. Вебер М. Избранные произведения / Пер. с немецкого. – М., 1990.
  40. Вейль Г. О философии математики. – М. - Л., 1934.
  41. Вернадский В.И. Антропоморфность человечества // Русский космизм: Антология философской мысли. – М., 1993.
  42. Вернадский В.И. Научная мысль как планетное явление. – М., 1991.
  43. Винер Н. Кибернетика или управление и связь в животном и машине. – М., 1958.
  44. Винер Н. Кибернетика и общество. – М., 1958.
  45. Випперманн В. Тоталитаризм. Теория тоталитаризма // Политология: Краткий тематический словарь. – Вып.2. – М., 1993.
  46. Гвишиани В.Д. Организация и управление. – 2-е изд., доп. – М., 1972.
  47. Гегель Г.В.Ф.  Кто мыслит абстрактно? // Работы разных лет. В 2 т. – Т.1. – М., 1970.
  48. Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. – Т.3. – М., 1977.
  49. Гончаров В.В. В поисках совершенства управления: Руководство для высшего управленческого  персонала. – М., 1993.
  50. Горбачев М.С. Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира. – М., 1988.
  51. Громыко А. Аппетит власти должен быть обуздан: Сделать это сможет национальная элита в условиях гражданского общества // Независимая газета. – 1996. – 30 августа.
  52. Дегтярев А.А. Политическая власть как регулятивный механизм социального общения // Политические исследования. – 1996. – №3.
  53. Добронравова И.С. Синергетика: становление нелинейного мышления. – Киев, 1990.
  54. Драго Р. Административная наука. – М., 1982.
  55. Дружинин Д.Л., Ванярхо В.Г. Синергетика и методология системных исследований // Системные исследования – Ежегодник, 1988. – М., 1989.
  56. Екеринг В. Управление и организованные интересы // Государственная служба: Группы интересов, лоббирование. (Взгляд из-за рубежа). – Вып.4. – М., 1995.
  57. Емельянов С.В., Наппельбаум Э.Л. Системы, целенаправленность, рефлексия // Системные исследования: Методологические проблемы. – Ежегодник. – М., 1981.
  58. Ефимов И. Метаполитика: Наш выбор и история. – Л., 1991.
  59. Жуков Н.И. Информация. (Философский анализ информации – центрального понятия кибернетики). – Минск, 1966.
  60. Ильин М.В., Мельвиль А.Ю., Федоров Ю.Е. Демократия и демократизация // Политические исследования. – 1996. – №5.
  61. Ильин В.В., Панарин А.С., Бадовский Д.В. Политическая антропология / Под. ред. В.В.Ильина. – М., 1995.
  62. Кайтуков В.М. Эволюция диктата: Опыты психофизиологии истории. – М.
  63. Как лобби правит государством // Государственная служба. Группы интересов. Лоббирование. (Взгляд из-за рубежа). – Вып.4. – М., 1995.
  64. Каменская Г.В., Родионов А.Н. Политические системы современности. – М., 1994.
  65. Кант И. О форме и началах мира чувственного и умопостигаемого / I. О форме и началах мира чувственного и умопостигаемого. II. Успехи метафизики. – СПб., 1910.
  66. Кантор К.М. Социокультурные причины российской катастрофы // Политические исследования. – 1996. – №3.
  67. Карсавин Л. Основы политики // Евразийство: Мысли о России. – Тверь, 1992.
  68. Карташев В.А. Система систем: очерки общей теории и методологии. – М., 1995.
  69. Касти Д. Большие системы: связность, сложность, катастрофы. – М., 1982.
  70. Г.Клаус. Кибернетика и философия. – М., 1963.
  71. Конституции зарубежных государств. – М., 1996.
  72. Конституция (Основной Закон) Союза Советских Социалистических Республик. – М., 1986.
  73. Конституция Российской Федерации. – М., 1993.
  74. Коргунюк Ю.Г., Заславский С.Е. Российская многопартийность (становление, функционирование, развитие) / Под ред. Ю.Г.Коргунюка. – М., 1996.
  75. Краснов Ю.К., Кривогуз И.М., Неминущий В.П. Основы науки о политике. В 2 ч. – Ч.I. – М., 1993.
  76. Кузьмин В. Принцип системности в теории и методологии К.Маркса. – М., 1986.
  77. Кумар К. Гражданское общество // Гражданское общество. – М., 1994.
  78. Ланге О. Целое и развитие в свете кибернетики // Исследования по общей теории систем. – М., 1968.
  79. Левантовский Л.В. Особенности границы области устойчивости // Функциональный анализ и его приложения. – Т.16. – Вып.1. – М., 1982.
  80. Левин И. Гражданское общество на Западе и в России // Политические исследования. – 1996. – №5.
  81. Ленин В.И. Государство и революция // Полн.собр.соч. – Т.33.
  82. Лесков Л.В. Регулируемое развитие России: принцип хрупкости хорошего // Общественные науки и современность. – 1996. – №5.
  83. Либкнехт В. Обоснование Эрфуртской программы: Речь, произнесенная на Эрфуртском съезде в 1891 г. – Петроград, 1919.
  84. Лоутон А., Роуз Э. Организация и управление в государственных учреждениях. – М., 1993.
  85. Макиавелли Н. Государь. – М., 1990.
  86. Мамут Л.С. Государство: полюсы представлений // Общественные науки и современность. – 1996. – №4.
  87. Маркевич В. Гражданское общество и демократия // Политология вчера и сегодня. – Вып. 3. – М., 1991.
  88. Маркс К. Гражданская война во Франции // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – 2-е изд. – Т.17.
  89. Маркс К. Капитал. – Т.1, кн.1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – 2-е изд. – Т.23.
  90. Маркс К. Тезисы о Фейербахе // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – 2-е изд. – Т.3.
  91. Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – 2-е изд. – Т.42.
  92. Матвеев Р.Ф. Теоретическая и практическая политология. – М., 1993.
  93. Менегетти А. Онтопсихологическая педагогика. – Пермь, 1993.
  94. Минделл А. Лидер как мастер единоборства (введение в психологию демократии). В 2 ч. – М., 1993.
  95. Моисеев Н.Н. Алгоритмы развития. – М., 1987.
  96. Моисеев Н.Н. Проблема возникновения системных свойств // Вопросы философии. – 1992. – №11.
  97. Монтескье Ш. О духе законов // Избранные произведения. – М., 1955.
  98. Морозова Е.Г. Если власть легитимна // Политолог: взгляды на современность. – Вып.2. – М., 1995.
  99. Моррис Г. Сотворение мира: научный подход. – Калифорния, 1990.
  100. Московский Синергетический Форум. Январская (1996) встреча. “Устойчивое развитие в изменяющемся мире”. 27 – 31 января, 1996, Москва. Тезисы / Под ред. В.И.Аршинова, Е.Н.Князевой. – М., 1996.
  101. Мухин Ю. Наука управлять людьми: изложение для каждого. – М., 1995.
  102. Назаретян А.П. Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры. (Синергетика социального прогресса). – М., 1995.
  103. Нейман Д.  Вычислительная машина и мозг // Кибернетический  сборник.  – М., 1960. – №1.
  104. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // По ту сторону добра и зла; К генеалогии морали. – Мн., 1992.
  105. Новик И. Кибернетика. Философские и социологические проблемы. – М., 1963.
  106. Новик И.Б., Абдуллаев А.Ш. Введение в информационный мир.  - М., 1991.
  107. Нолен Д., Вайе У. Политическая система // Политология: краткий тематический словарь. – Вып.1. – М., 1992.
  108. Оболонский А.В. Постсоветское чиновничество: квазибюрократический правящий класс // Общественные науки и современность. – 1996. – №5.
  109. Опарин А.И. Жизнь, ее природа, происхождение и развитие. – М., 1960.
  110. Опарин А.И. Материя ® жизнь ® интеллект. – М., 1977.
  111. Осипов Ю.М. Опыт философии хозяйства. – М., 1990.
  112. Основы политической науки / Под ред. В.П.Пугачева. В 2 ч. – М., 1993.
  113. Основы политологии: Краткий словарь терминов и понятий / Под ред. Г.А.Белова., В.П.Пугачева. – М., 1993.
  114. Павлов И.П. Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения животных): Сб. статей, докладов, лекций и речей. – 7-е изд. – М., 1951.
  115. Пай Л. Политическая коммуникация // Политология: Краткий тематический словарь. – Вып.1. – М., 1992.
  116. Панарин А.С. Российская модернизация: проблемы и перспективы. (Материалы “круглого стола”) // Вопросы философии. – №7. – 1993.
  117. Панарин А.С. Философия политики. – М., 1994.
  118. Парсонс Г. Умственная деятельность человека как материальная сила // Современная прогрессивная философская и социологическая мысль в США. – М., 1977.
  119. Переходы и катастрофы: опыт социально-экономического развития / Под ред. Ю.М.Осипова, И.Н.Шургалиной. – М., 1994.
  120. Петрушенко Л.А. Единство системности, организованности и самодвижения. (О влиянии философии на формирование понятий теории систем).  – М., 1975.
  121. Петрушенко Л.А. Принцип обратной связи. (Некоторые философские и методологические проблемы управления). – М., 1967.
  122. Петрушенко Л.А. Самодвижение материи в свете кибернетики: Философский очерк взаимосвязи организации и дезорганизации в природе. – М., 1971.
  123. Платон. Государство // Соч. – Т.3, ч.1. – М., 1971.
  124. Политическая культура: теория и национальные модели / Гаджиев К.С., Гудименко Д.В., Каменская Г.В. и др. – М., 1994.
  125. Политическая теория и политическая практика: Словарь-справочник / Под ред. А.А.Миголатьева. – М., 1994.
  126. Политическое управление / М.Г.Анохин, О.В.Гаман, В.М.Горохов и др. – М., 1996.
  127. Политологический словарь / Под ред. А.А.Миголатьева. В 2 ч. – М., 1994.
  128. Политология / Под ред. Б.И.Краснова. – М., 1995.
  129. Политология: Энциклопедический словарь / Общ. ред. и сост. Ю.И.Аверьянов. – М., 1993.
  130. Поппер К. Открытое общество и его враги. В 2 т. – М., 1992.
  131. Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой. – М., 1986.
  132. Пугачев В.П., Соловьев А.И. Введение в политологию. – М., 1995.
  133. Пушкин В.Г., Урсул А.Д. Информатика, кибернетика, интеллект: Философские очерки. – Кишинев, 1989.
  134. Раппопорт А. Математические аспекты абстрактного анализа систем // Общая теория систем. – М., 1966.
  135. Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре, или Начала политического права. – М., 1906.
  136. Сахаров Н.А. Институт президентства в современном мире. – М., 1994.
  137. Семенов Ю.И. На заре человеческой истории. – М., 1989.
  138. Семенов Ю.И. Происхождение брака и семьи. – М., 1974.
  139. Сен-Симон А. Письма к американцу // Избр. соч. В 2 т. – Т.1. – М. - Л., 1948.
  140. Сент-Экзюпери А. Маленький принц // Планета людей. Маленький принц. – Фрунзе, 1976.
  141. Симонов П.В. Мозг и творчество // Вопросы философии. – 1992. – №11.
  142. Соловьев А.И. Три облика государства – три стратегии гражданского общества // Политические исследования. – 1996. – №6.
  143. Соловьев В.С. Оправдание добра. Нравственная философия // Соч. В 2 т. – Т.1. – М., 1990.
  144. Союзы и группы интересов // Государственная служба: Группы интересов, лоббирование. (Взгляд из-за рубежа). – Вып.4. – М., 1995.
  145. Судзуки Д. Лекции о дзен-буддизме // Дзен-буддизм и психоанализ. – М., 1995.
  146. Таранов П.С. Золотая книга руководителя. – М., 1994.
  147. Технологии политической власти: Зарубежный опыт. Кн.-дайджест / Иванов В.Н., Матвиенко В.Я., Патрушев В.И., Молодых И.В. – Киев, 1994.
  148. Тихомиров Ю. А. Демократия и экономика. – М.,1998.
  149. Токвиль А. Демократия в Америке. – М., 1994.
  150. Тьюринг А. Может ли машина мыслить? – М., 1960.
  151. Федерация в зарубежных странах. – М., 1993.
  152. Федорович С. Речь Создателя зафиксирована в человеческой ДНК // Общая газета. – 1995. – 13-19 июля.
  153. Философия власти / Гаджиев К.С., Ильин В.В., Панарин А.С., Рябов А.В. / Под ред. В.В.Ильина. – М., 1993.
  154. Философский энциклопедический словарь / Гл. редакция: Л.Ф.Ильичев, П.Н.Федосеев, С.М.Ковалев, В.Г.Панов. – М., 1983.
  155. Финк Д. Вычислительные машины и человеческий разум. – М., 1967.
  156. Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия. – М., 1992.
  157. Фромм Э. Психоанализ и дзен-буддизм // Дзен-буддизм и психоанализ. – М., 1995.
  158. Хайек Ф. Общество свободных. Сдерживание власти и развенчание политики // Открытая политика. – 1995. – №8.
  159. Хайнц Т. Творение или эволюция? – Чикаго, 1990.
  160. Хакен Г. Синергетика: Иерархии неустойчивостей в самоорганизующихся системах и устройствах. – М., 1985.
  161. Халипов В. Власть. Основы кратологии. – М., 1995.
  162. Хауфе Г. Политическая кибернетика // Политология: Краткий тематический словарь. – Вып.1. – М., 1992.
  163. Шабров О.Ф. Ленинская идея Рабкрина: теория, история, современность. – М., 1990.
  164. Шаран П. Сравнительная политология. В 2 ч. – М., 1992.
  165. Шварценберг Р.-Ж. Политическая социология. В 3 ч. – М., 1992.
  166. Шевцова Л.Ф. Дилеммы посткоммунистического общества // Политические исследования. – 1996. – №5.
  167. Шпенглер О. Закат Европы. – М., 1993.
  168. Шредингер Э. Существуют ли квантовые скачки? // Избранные труды по квантовой механике. – М., 1976.
  169. Шредингер Э. Что такое жизнь с точки зрения физики? – М., 1947.
  170. Шри Ауробиндо Гхош. Синтез йоги. – М., 1993.
  171. Энгельс Ф. Диалектика природы // Маркс К., Энгельс Ф.  Соч. – 2-е изд. – Т.20.
  172. Эшби У.Р. Введение в кибернетику. – М., 1959.
  173. Эшби У.Р. Конструкция мозга. – М., 1962.
  174. Control Systems // Encyclopaedia Britannica. – Vol.6. – Enc. Brit., 1963.
  175. Almond G., Coleman J. The Politics of the Developing Areas. – Princeton - New Jersey, 1960.
  176. Almond G., Verba S. The Civil Culture. Political Attitudes and Democracy in Five Nations. – Boston, 1965.
  177. Duverger M. The Idea of Politics. – Indianapolis, 1966.
  178. Easton D.A. Political System. - N.Y., 1971.
  179. Eddington A. The Nature of the Physical World. - Ann Arbor, 1959.
  180. Hoghughi M. The delinguent. Directions for Social Control. – L., 1983.
  181. Lippman W. Prefase Politics. – N.Y., 1950.
  182. Lipset S. Consensus and Conflict: Essays in Political Sociology. – New Brunswick - New Jersey, 1985.
  183. Lipset S. Political Man: The Social Bases of Politics. – Garden City, 1963.
  184. Merton R. Social Theory and Social Structure. – N.Y., 1968.
  185. Parsons T. Politics and Social Structure. – N.Y. - London, 1969.