Главная / Экспертное мнение / Л.Н. Тимофеева об октябре 1993 года в России: «Фактически это продолжение Февральской революции»

Л.Н. Тимофеева об октябре 1993 года в России: «Фактически это продолжение Февральской революции»

Лидия Николаевна Тимофеева, доктор политических наук, профессор, заместитель заведующего кафедрой политологии и политического управления ИОН РАНХиГС прокомментировала события октября 1993 года и их значение для развития российской государственности.

— В этом году исполнилось 25 лет событиям октября 1993 года, событиям трагическим и, как представляется, событиям поворотным в истории становления российской государственности. В связи с этим возникает вопрос: как те события, на Ваш взгляд, осмысливаются в наши дни? Как конституционный кризис, попытка путча, гражданская война или, может быть, как-то иначе?

— Всё, что Вы перечислили, называлось в качестве того, что произошло тогда, 25 лет назад. То есть одни полагали, что это либеральная революция, например, тот же Егор Гайдар или Геннадий Бурбулис, другие – что это путь к бо́льшему социализму (например, Татьяна Заславская высказывала мысль, что это такой поворот к социализму с тем лицом, которое мы бы хотели увидеть). Третьи говорили, что это произошел антикоммунистический путч, переворот, антикоммунистическая революция. Так утверждали коммунисты, тот же Зюганов. Точек зрения очень много до сих пор на то, что произошло тогда. Однако если мы посмотрим с правовой точки зрения, то, наверное, действительно, произошел некий антиконституционный акт в том плане, что по Конституции 1978 года, которая несколько раз менялась, дополнялась, в том числе в 1992 году, фактически у нас произошло двоевластие. С одной стороны, в Конституции было написано, что высшим органом власти является Съезд народных депутатов и, соответственно, Верховный совет РСФСР, выполняющий свои функции между Съездами, но и одновременно была внесена фигура президента, то есть появился институт президента, который, равно как и Съезд народных депутатов формировался всенародно. 

В какой-то момент Президент посчитал, что его политика, то есть те реформы, которые он задумал, тормозятся Съездом народных депутатов, и он издает 21 сентября 1993 года знаменитый указ №1400, где он говорит о том, что Съезд народных депутатов должен быть распущен. И в соответствии с его планами о поэтапной конституционной реформе, должна быть выработана новая конституция и принята всенародно.

— Тогда хотелось бы уточнить про разнообразие оценок. Как соотносятся наличие плюрализма, предполагающее признание разных точек зрения, и общественное согласие или консенсус? Исключает ли одно другое или они могут существовать параллельно?

— Дело в том, что мы долгое время жили в ситуации цензуры и СМИ, и политической цензуры. Это все признавали, и поэтому мы жили, как некоторые исследователи говорят, в условиях заговора молчания. И когда вдруг во времена Горбачева была объявлена «перестройка», и первым был принят закон о СМИ, собственно, свобода печати признавалась, то встали в очереди за такими газетами как «Moscow News» («Московские новости»), «Общая газета» и стали писать всё, что раньше в общем-то нельзя было. Произошел прорыв умственных плотин. В этом смысле это вроде как хорошо, потому что, наконец, мы узнаем всю правду о нашей истории и, может быть, о том, что КПСС скрывала или не хотела, или цензурировала, но вместе с тем появилась масса информации негативной. С одной стороны, плюрализм – это хорошо, но, с другой стороны, возникает иная проблема. Был заговор молчания, и он прорвался вот таким образом, но появился так называемый «демократический информационный шум», когда очень трудно понять где правда. И возникли проблемы, связанные не только с достоверностью или недостоверностью информации, но еще с тем, что фактически каждый человек мог высказываться и мог выплескивать всё что угодно.

Поэтому правда сегодня – это вопрос веры. Люди не могут проверить информацию, источники часто не подтверждаются, либо их вовсе нет.  И вот человек мечется между разными источниками информации, и он просто выбирает тот поток, который больше всего соответствует его мировоззрению, опыту, его представлению о том, что справедливо, и в этом случае источник становится предметом его веры. Хорошо, что у нас, наконец, появился плюрализм, свобода высказываний и т.д., но с другой стороны – проблема получения достоверной информации. Это не только у нас. То же самое происходит в Европе. Европейский союз, например, поручает своим соответствующим структурам создать некий кодекс этики для журналистов, которые пишут о проблемах ЕС, потому что не все довольны тем, как освещаются эти события – Венгрия и Польша недовольны. То есть мы вошли в эту семью демократических стран с политическим плюрализмом, но со своими особенностями, прямо скажем, и столкнулись с теми проблемами, которые у них тоже есть. Качественная, допустим, пресса у них, в той же Великобритании, (в свое время Спартак Беглов (журналист-международник – прим. автора) изучал эту тему) занимает всего 5%. Она дорогая, эта печать и эти каналы, потому что они стараются добывать достоверную информацию и исповедуют два принципа: всесторонность освещения и объективность освещения. Но и там их порой захлестывают те проблемы, которые есть везде, – и вопросы того, кто финансирует, и вопросы сенсационности, которые привлекают внимание к тому или иному журналисту, или к тому или иному изданию, и вопросы политической конъюнктуры, к сожалению. Сегодня мы столкнулись с этим и появилось явление постправды, когда один и тот же факт, исторический в том числе, истолковывается по-разному. И вот получается, что прием этой информации – это вопрос нашей веры.

— Таким образом, получается, что не выработался общественный консенсус. То есть существует множество точек зрения и каждый выбирает наиболее близкую себе. Не является ли это результатом сознательного выбора – у нас не будет общественного согласия, потому что у нас нет общества как единого целого? Вместо этого у нас появился новый политический концепт – «подавляющее большинство». И в рамках «подавляющего большинства» есть единая точка зрения, а остальные отданы на откуп тем, кто в большинство не входит?

— Я бы так сказала, что существует социальный консенсус и есть понятие политического консенсуса. Относительно социального консенсуса он, как ни странно, есть. Социальный консенсус означает, что люди с чем-то не согласны, с текущей политикой, с какими-то отдельными решениями, но в целом их как бы устраивает жизнь в стране. Нет массовых забастовок, нет массовых выходов на улицу. Они единичны по поводу каких-то вещей, но в целом люди согласны. Что касается политического консенсуса, то он, наверное, и не может быть, разве что по отдельным вопросам. По вопросу Крыма, насколько я знаю, большинство партий были вместе с Президентом. Хотя «Яблоко», как мы знаем, считало, что нужно провести еще один референдум, но уже без «вежливых человечков», то есть у них своя точка зрения и здесь консенсуса политического, полного нет. Поэтому социальный консенсус всё-таки существует. Люди научились жить в этих условиях, что-то их устраивает (то, чего не было при социализме), например, наличие продуктов в магазинах, возможность выезжать за рубеж и т.д. И тут же возникает вопрос следующий: все ли могут вот так свободно ходить в магазин и покупать всё что нужно, все ли могут выезжать за границу на отдых или на учебу? Социальное расслоение очень волнует людей, поэтому стоит вопрос о социальной справедливости и социальный консенсус может быть нарушен.

— Возвращаясь к оценке событий, согласны ли Вы с тезисом, что тогда в октябре 1993 происходила борьба двух путей развития России?

—  Я думаю и ближе стою к тем, кто считает, что фактически это продолжение Февральской революции, тех лозунгов, что были заявлены в Феврале. Это демократическая революция, буржуазная, в том плане, что мы возвращаемся к рыночным отношениям и к отношениям, в определенной степени, неравенства, потому что если коммунисты требовали равенства во всем, то Февральская революция, хоть и упразднила неравенство между мужчинами и женщинами, но вот сословия всё-таки отменили большевики. Поэтому, возможно, это продолжение февральских лозунгов, которое совершилось через столько лет после Октябрьской революции и самой Февральской.

— Продолжая тему осмысления событий октября 1993 года сегодня, думаю необходимо учитывать идеологический контекст, отчетливо проявившийся в общественном дискурсе в последние 3-4 года. Я имею в виду «консервативный поворот» или «консервативную революцию», а может даже «контрреволюцию». Считаете ли Вы, что происходящее в России укладывается в рамки подобных категорий?

— И да, и нет. Потому что, с одной стороны, все либеральные этапы рано или поздно сменяются консервативными, потом вновь либерализация происходит, и так далее. Это можно посмотреть на примере Французской революции, когда пришел Луи Наполеон, после буржуазно-демократической революции и фактически те завоевания, которые были у этой революции, были зачеркнуты.

В 1993 году были очень большие надежды. Действительно, все хотели перемен. Лозунг больше социализма и больше демократии нравился людям. Больше социализма – это больше социальных гарантий и их исполнение со стороны государства, больше демократии – больше свобод. Вот так понимали. Казалось, что мы к придем к социал-демократическому результату, что это то, что скандинавские страны избрали в качестве своей идеологии и режима в конечном итоге. У нас как-то резко качнулся маятник в сторону «оголтелого» такого либерализма, когда в общем, пришлось страну собирать вместе. Известна фраза Бориса Николаевича Ельцина: «Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить». Путину, надо сказать, удалось, особенно в первый его срок, фактически собрать воедино Россию, создать федеральные округа, единое правовое поле. И экономически мы были достаточно успешны, но сейчас сказать, что у нас с экономикой всё хорошо – трудно.

— Мы знаем разные варианты консервативных революций, американский, германский 20-х годов. Как бы Вы определили «консервативную революцию» в российском варианте?

— По поводу консерватизма: есть такая точка зрения, что вообще это не идеология, это есть некий культурный пласт, к которому возвращаются те или иные народы. Поэтому одни возвращаются, допустим, к либеральным ценностям, но другие, наоборот, возвращаются к авторитарным, в зависимости от того, что, так сказать, записано как культурная матрица в сознании народа.

— Сейчас часто говорят о культурном коде нации или даже геноме.

— И, естественно, некоторые говорят, что же такое консерватизм в современной России. Это возвращение к советской власти или это возвращение к царизму и к той культуре абсолютизма, который был долгие века при Романовых.  Мы видим скорее, может быть, какие-то элементы возврата еще к старой дореволюционной России. Например, в отсутствие идеологии её замещает другая идеология –  «религия». Поскольку православных у нас больше – людей, которые относят себя к православной культуре. Это не значит, что они истинно верующие и воцерковленные, нет, их гораздо меньше. По социологическим исследованиям у нас около 60-70% тех, кто относит себя к православной культуре, но это не значит, что они полностью исполняют все ритуалы и все необходимые предписания церкви. И 20 миллионов у нас тех, кто относит себя к исламу. В этом смысле у нас свобода совести и никаких проблем нет – пожалуйста. То есть вместо той единой идеологии, которая нас объединяла, у нас вот эти системы ценностей – христианские, исламские, буддистские. Это несколько тревожит. Была единая идеология и единая система ценностей, а в этих религиях есть некоторые особенности. Вот мы и расходимся в ценностях, получается.

Из консервативных ценностей патриотизм был тогда в первом ряду, но сегодня наряду с либеральными ценностями как-то, мне кажется, не все молодые люди согласны «положить живот» за Россию. Поэтому сказать, что вот мы исключительно повернули и у нас победила консервативная революция, консервативное сознание – трудно. Мне кажется, что в условиях отсутствия целостного проекта развития страны и системы ценностей, которая воспринималась бы всем народом одинаково, происходит некое возвращение. Власть пытается сказать, что есть у нас эти ценности. Что-то получается, а что-то приобретает черты не то что гибридности, а чего-то неестественного или фейкового.

— В связи с этим возникает вопрос о том, есть ли у этого консервативного поворота интеллектуальный фундамент или это в основном такое ситуативное конструирование?

— Целый ряд исследовательских центров работали над проектом будущего и, более того, в 1997 году вышла статья трех известных философов из МГИМО, Алексеевой, Капустина и Пантина, об интегративной идеологии как переходной (речь идет о статье «Перспективы интегративной идеологии» опубликованной в журнале Полис. Политические исследования – прим. автора), которая должна объединить ценности, связывающие «старую» и «новую» Россию. Там были вопросы свободы и справедливости, как ценности, которые можно принять. И потом несколько центров стали работать над образом будущего.

У меня такое ощущение, что если завести разговор в любой семье о том, что хорошо, а что плохо – это будет смешение всего.

— С идеологией понятно, но проявляется ли консервативный поворот в реальной политике, например, в партийном строительстве? Консервативные революционеры в Германии настаивали на том, что они не вписываются в классификацию левые-правые. Они мечтали о том, чтобы создать общенациональную партийную организацию. Есть ли в России попытки создания подобных организаций в рамках того же «подавляющего большинства», может быть ОНФ?

— У нас это большинство обычно партия власти. Первая это была «ПРЕС» («Партия российского единства и согласия» – прим. автора) под руководством Сергея Шахрая. Потом дальше – «Наш дом – Россия», сейчас «Единая Россия». Это и есть попытка как раз объединить. Более того, «Единая Россия» в свое время понимала, что под одной крышей могут быть разные люди, и там даже были «крылья», то есть фракции (либералы и центристы), и они в своих клубах собирались и обсуждали. Идеология, которая провозглашалась одно время, была консервативной или консервативно-либеральной, на стыке, чтобы удержать завоевания октябрьских событий 1993 года и учитывать всё-таки консервативные ценности страны в целом.

Поэтому такие попытки есть – и ОНФ. Но, опять же, Общероссийский народный фронт объединяет не сам по себе, а под авторитетом одного человека – Владимира Путина. Более того, они же собираются и каждый раз выступают, не хочу сказать челобитные, но жалобы подают относительно недостатков, которые надо устранить, в чем-то разобраться, либо надо вступиться и защитить и так далее. Хотелось бы, чтобы у нас были настоящие работающие партии, настоящая работающая оппозиция. Хотелось бы, чтобы если люди попадают в парламент, то из них мог бы формироваться кабинет министров. Они тогда вместе несут ответственность: и большинство в парламенте, и кабинет министров. Тогда это единая политика, и народ смотрит, какую линию они вырабатывают, и на выборах может дать оценку.

— В этом году юбилей Конституции – тоже 25 лет. И к юбилею началась дискуссия о возможных изменениях в Основном законе. Считаете ли Вы, что те события и ошибки, совершенные во время противостояния, сегодня накладывают отпечаток на отношение к Конституции? И разговоры про изменения или даже принятие новой конституции свидетельствуют о том, что ныне действующая Конституция в сознании многих остается «ельцинской», а не общенациональной?

— Да и нарушения были при голосовании за эту Конституцию, и нужно было, чтобы больше половины за нее проголосовало в каждом регионе.

Жизнь меняется, и новое положение вещей требует переосмысления норм жизни, то есть новых законов. Это естественный ход событий, поэтому речь идет о том, чтобы политическая элита, законодатели вовремя понимали, что жизнь меняется и принимали эти новые законы, которые бы помогали нам развиваться. У нас же порой происходит так: держать и не пущать.

Несомненно, надо жить по закону и это должно быть правилом. Народу – научиться жить по закону, но элите – научиться вовремя замечать, меняющиеся отношения и пересматривать законодательство, чтобы оно соответствовало новому пониманию и новому образу будущего. Однако должны быть записаны какие-то фундаментальные ценности, от которых мы никак не должны отходить. В принципе, они и сегодня закреплены, но, с другой стороны, исполняются ли они или нет, например, социальное государство или равенство всех перед законом? Поэтому есть претензии и к обществу, и к элите правящей. Надо нам как-то жизнь свою совершенствовать и, прежде всего, начинать с самих себя.

Автор:

Киряченко Дмитрий Игоревич,
Член Политклуба "Парламентской газеты"

Поделиться: